Студопедия  
Главная страница | Контакты | Случайная страница

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Эмиль Дюркгейм

Читайте также:
  1. Дюркгейм о солидарности и раздел труда.
  2. Классическая социологи (19- начало 20 века) (Макс Веббер, Эмиль Дюркгейм, Гербет Спенсер).
  3. Классическая социология Эмиля Дюркгейма
  4. Мамедов Эмиль Ядигяр-оглы
  5. Причины самоубийств по теории Э.Дюркгейма. Не обязательно, можно убрать
  6. Религия и социальная солидарность по Э. Дюркгейму.
  7. Религия как социальный факт. Определение религии по Э.Дюркгейму.
  8. Социальная патология (общественная болезнь), по определению Дюркгейма, является резким отклонением от норм – обычных рядовых показателей преступности или суицида.
  9. Социологизм: Эмиль Дюркгейм
  10. Социологическая теория Э. Дюркгейма.

 

 

План фонетического анализа слова

Упражнение 6

Сделайте фонетический анализ слов. Используйте план анализа из приложения.

Снег, луг, вновь, сосуд, бровь, честность, праздник, стаканчик, косвенный, здесь, бью, лью, съемка, мщу, бровки, мягкий.


 

Упражнение 9

Затранскрибируйте слова с непроизносимой согласной. В скобках укажите проверочное слово.

1. Запасной, громоздкий, свистнуть, пастбище, ужасный, лестный, расчистка, повестка, верстка, хлестнуть.

2. Местность, грустный, здравствовать, страстный, тяжеловесный, агентство, известный, редкостный, шотландский, завистливый, голландский, усердный, фашистский, честный, доблестный.

3. Бессовестный, бесхитростный, безвластный, бескорыстный, безрадостный, беспристрастный, безлесный, бесчестный, безопасный, безвкусный.

Упражнение 10

Замените каждое словосочетание одним словом с непроизносимой согласной, объясните написание. Сделайте транскрипцию полученных слов.

принять участие,

испытывать чувства,

осуществлять власть,

издать хруст,

имеющий хорошую скорость,

сгоревший на костре,

звук, образованный с помощью голоса и шума,

произнесенный с большим чувством.

Дюркгейм Метод социологии

Предисловие ко второму изданию

Когда эта книга появилась в первый раз, она вызвала довольно оживленную полемику. Общепринятые воз­зрения, оказавшись как бы в замешательстве, вначале оборонялись столь энергично, что в течение какого-то времени нам было почти невозможно быть услышанны­ми. Даже в тех вопросах, в которых мы выражались наиболее ясно, нам безосновательно приписывали взгля­ды, не имеющие с нашими ничего общего; при этом думали, что, опровергая эти взгляды, опровергают наши. В то время как мы многократно заявляли, что с нашей точки зрения сознание, как социальное, так и индивидуальное, представляет собой отнюдь не суб­станцию, но лишь более или менее систематизирован­ную совокупность явлений sui generis, нас обвинили в реализме и онтологизме. В то время как мы ясно сказа­ли и на все лады повторяли, что социальная жизнь целиком состоит из представлений, нас обвинили в исключении из социологии психического элемента. До­шли даже до того, что против нас стали возрождать способы полемики, которые можно было считать окон­чательно похороненными. Нам приписали взгляды, ко­торых мы не высказывали, под предлогом, что они «соответствуют нашим принципам». Опыт, однако, до­казал всю опасность этого метода, который, позволяя произвольно конструировать обсуждаемые теории, по­зволяет также без труда одерживать над ними победы. Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что с тех пор противодействие постепенно ослабело. Конечно, немало наших утверждений еще оспаривается. Но мы не ста­нем ни удивляться этим благотворным спорам, ни жа­ловаться на них; ведь ясно, что наши утверждения в будущем должны быть пересмотрены. Будучи обобще­нием личной и весьма ограниченной практики, они непременно должны будут эволюционировать по мере того, как будет расширяться и углубляться опыт пости­жения социальной реальности. Впрочем, все создаваемое в области метода носит лишь временный характер, так как методы меняются по мере развития науки. Тем не менее вопреки противодействию на протяжении по­следних лет дело объективной, специфической и мето­дической социологии непрерывно завоевывало все но­вые позиции. Несомненно, этому во многом содейство­вало создание журнала «L'Annee sociologique». Охваты­вая одновременно сферу всей науки, журнал лучше, чем любой специальный труд, смог сформировать пони­мание того, чем должна и может стать социология. Таким образом, возникла возможность увидеть, что она не обречена оставаться отраслью общей философии, что она способна тесно соприкасаться с конкретными фак­тами, не превращаясь просто в упражнения в области эрудиции. Поэтому необходимо воздать должное усер­дию и самоотверженности наших сотрудников; именно благодаря им это доказательство посредством факта могло быть начато и может продолжаться.

Тем не менее, как бы ни был реален отмеченный прогресс, прошлые заблуждения и путаница еще не полностью рассеяны. Вот почему мы хотим воспользо­ваться этим вторым изданием, чтобы добавить несколь­ко объяснений ко всем тем, что мы уже дали, ответить на некоторые критические замечания и внести по неко­торым вопросам дополнительные уточнения.

 

I

Положение, согласно которому социальные факты дол­жны рассматриваться как вещи,— положение, лежа­щее в самой основе нашего метода,— вызвало больше всего возражений. То, что мы уподобляем реальность социального мира реальностям мира внешнего, нашли парадоксальным и возмутительным. Это значит глубо­ко заблуждаться относительно смысла и значения дан­ного уподобления, цель которого — не низвести выс­шие формы бытия до уровня низших форм, но, наобо­рот, востребовать для первых уровня реальности, по крайней мере равного тому, который все признают за вторыми. На самом деле мы не утверждаем, что соци­альные факты — это материальные вещи; это вещи того же ранга, что и материальные вещи, хотя и на свой лад.

Загрузка...

Что такое в действительности вещь? Вещь противо­стоит идее, как то, что познается извне, тому, что познается изнутри. Вещь — это всякий объект позна­ния, который сам по себе непроницаем для ума; это все, о чем мы не можем сформулировать себе адекватного понятия простым приемом мысленного анализа; это все, что ум может понять только при условии, выхода за пределы самого себя, путем наблюдений и эксперимен­тов, последовательно переходя от наиболее внешних и непосредственно доступных признаков к менее види­мым и более глубоким. Рассматривать факты опреде­ленного порядка как вещи — не значит зачислять их в ту или иную категорию реальности; это значит зани­мать по отношению к ним определенную мыслительную позицию. Это значит приступать к их изучению, исходя из принципа, что мы ничего не знаем о том, что они собой представляют, а их характерные свойства, как и неизвестные причины, от которых они зависят, не мо­гут быть обнаружены даже самой внимательной интро­спекцией.

Если определить термины таким образом, то наше утверждение, отнюдь не будучи парадоксом, могло бы считаться почти трюизмом, если бы оно еще слишком часто не отвергалось в науках о человеке, особенно в социологии. Действительно, в этом смысле можно ска­зать, что всякий объект науки есть вещь, за исключе­нием, может быть, математических объектов. Что каса­ется последних, то, поскольку мы сами конструируем их, от самых простых до самых сложных, нам, чтобы знать их, достаточно смотреть внутрь себя и внутри анализировать мыслительный процесс, из которого они проистекают. Но если речь идет о фактах в собственном смысле, то, когда мы приступаем к их научному иссле­дованию, они обязательно являются для нас неизвест­ными, неведомыми вещами, так как представления о них, возникшие в жизни, сформированные без методи­ческого и критического анализа, лишены научной цен­ности и должны быть устранены. Даже факты, относя­щиеся к индивидуальной психологии, отличаются этим признаком и должны рассматриваться под этим же углом зрения. Действительно, хотя они, по определе­нию, и внутренние для нас, наше сознание не обнаруживает нам ни их внутреннюю сущность, ни генезис. Оно позволяет нам знать их, но только до определенной степени, так же как ощущения дают нам знать о тепло­те или свете, звуке или электричестве; оно дает нам о них смутные, мимолетные, субъективные впечатления, а не ясные, четкие, объясняющие понятия. Именно по этой причине в течение этого столетия сформировалась объективная психология, основное правило которой — исследовать факты сознания извне, т. е. как вещи. Тем более так должно быть с социальными фактами, так как сознание не может быть более компетентным в их познании, чем в познании своего собственного сущест­вования1.

1 Мы видим, что, выдвигая это положение, нет необходимости утверж­дать, что социальная жизнь состоит из чего-то помимо представлений; достаточно утверждения, что представления, индивидуальные или коллек­тивные, могут исследоваться научно только при условии, что они исследуют­ся объективно.

 

Могут возразить, что поскольку они — дело наших рук, то нам достаточно осознать самих себя, чтобы узнать, что мы в них вложили и как мы их сформировали. Но, прежде всего, наибольшая часть социальных институтов передана нам в совершенно готовом виде предшествующими поколениями; мы не приняли никакого участия в их формировании, и, сле­довательно, обращаясь к себе, мы не сможем обнару­жить породившие их причины. Кроме того, даже тогда, когда мы соучаствовали в их возникновении, мы едва сможем, смутно и чаще всего неточно, разглядеть под­линные причины, заставившие нас действовать, и при­роду наших действий. Даже тогда, когда речь идет просто о наших частных поступках, мы очень плохо представляем себе относительно простые мотивы, управ­ляющие нами. Мы считаем себя бескорыстными, тогда как действуем как эгоисты; мы уверены, что подчиня­емся ненависти, когда уступаем любви, разуму — когда являемся пленниками бессмысленных предрассудков, и т. д. Как же сможем мы яснее различать значительно более сложные причины, от которых зависят поступки группы? Ведь участие каждого в ней составляет лишь ничтожную часть; существует масса других членов груп­пы, и то, что происходит в их сознаниях, ускользает от нас.

Таким образом, наше правило не заключает в себе никакой метафизической концепции, никакой спеку­ляции относительно основы бытия. Оно требует только одного: чтобы социолог погрузился в состояние духа, в котором находятся физики, химики, физиологи, когда они вступают в новую, еще не исследованную область своей науки. Нужно, чтобы, проникая в социальный мир, он осознавал, что вступает в неизведанное. Нуж­но, чтобы он чувствовал, что находится в присутствии фактов, законы которых неизвестны так же, как неиз­вестны были законы жизни до создания биологии. Нуж­но, чтобы он был готов совершить открытия, которые его поразят, приведут в замешательство. Но социология далека от этой степени интеллектуальной зрелости. В то время как ученый, исследующий физическую приро­ду, обладает весьма острым ощущением сопротивления, которое она оказывает ему и которое ему так трудно преодолеть, кажется, что социолог движется среди ве­щей, непосредственно данных и прозрачных для ума, настолько велика легкость, с которой, как мы видим, он готов решать самые запутанные вопросы. В совре­менном состоянии научного знания мы даже не знаем доподлинно, что представляют собой основные социаль­ные институты, такие, как государство или семья, пра­во собственности или договор, наказание и ответствен­ность. Мы почти совсем не знаем их причин, выполня­емых ими функций, законов их эволюции; в некоторых вопросах мы едва начинаем видеть какие-то проблески. И однако достаточно бегло просмотреть труды по социо­логии, чтобы увидеть, насколько редко встречается ощущение этого неведения и отмеченных трудностей. Мало того, что считают как бы своей обязанностью поучать по всем проблемам одновременно, но думают, что можно на нескольких страницах или в нескольких фразах постигнуть самое сущность самых сложных яв­лений. Это значит, что подобные теории выражают не факты, которые не могут быть исчерпаны столь по­спешно, но предвзятое понятие о фактах, которое су­ществовало у автора до исследования. Конечно, идея, которую мы себе создаем о коллективных обычаях, о том, что они собою представляют или чем они должны быть, есть фактор их развития. Но сама данная идея —это факт, который также следует изучать извне, чтобы подобающим образом его определить. Ведь важно узнать не то, каким образом тот или иной мыслитель лично представляет себе такой-то институт, но понимание этого института группой; только такое понимание дей­ственно. Но оно не может познаваться простым вну­тренним наблюдением, поскольку целиком оно не нахо­дится ни в ком из нас; нужно, стало быть, найти какие-то внешние признаки, которые делают его ощутимым. Кроме того, это понимание не родилось из ничего; само оно — следствие внешних причин, которые нужно знать, чтобы иметь возможность оценить его роль в будущем. Таким образом, что бы мы ни делали, нам постоянно необходимо обращаться к тому же методу.

II

Другое положение дебатировалось не менее оживленно, чем предыдущее; оно характеризует социальные явле­ния как внешние по отношению к индивидам. С нами теперь охотно соглашаются, что факты индивидуаль­ной и коллективной жизни в какой-то степени разно­родны. Можно даже сказать, что по этому вопросу формируется если не единодушное, то, по крайней мере, весьма широкое согласие. Уже почти нет социологов, которые бы отказывали социологии в какой бы то ни было специфике. Но поскольку общество состоит толь­ко из индивидов2, то с позиции здравого смысла кажет­ся, что социальная жизнь не может иметь иного суб­страта, кроме индивидуального сознания; иначе она кажется висящей в воздухе и плывущей в пустоте.

2 Это утверждение, впрочем, не совсем точно. Помимо индивидов суще­ствуют вещи, также образующие элементы общества. Верно лишь то, что индивиды являются его единственными активными элементами.

 

Однако то, что так легко считается невозможным, когда речь идет о социальных фактах, обычно допуска­ется в отношении других природных сфер. Всякий раз, когда какие-либо элементы, комбинируясь, образуют фактом своей комбинации новые явления, нужно пред­ставлять себе, что эти явления располагаются уже не в элементах, а в целом, образованном их соединением.

Живая клетка не содержит в себе ничего, кроме мине­ральных частиц, подобно тому как общество ничего не содержит в себе вне индивидов. И тем не менее совер­шенно очевидно, что характерные явления жизни не заключаются в атомах водорода, кислорода, углерода и азота. И как жизненные движения могли бы возник­нуть внутри неживых элементов? Как к тому же биоло­гические свойства распределились бы между этими эле­ментами? Они не могли бы обнаруживаться одинаково у всех, поскольку эти элементы различны по своей природе; углерод — не азот и, следовательно, не может ни обладать теми же свойствами, ни играть ту же роль. Так же трудно предположить, чтобы каждый аспект жизни, каждый из ее главных признаков был воплощен в отдельной группе атомов. Жизнь не может разлагать­ся таким образом; она едина и, следовательно, может иметь своим местонахождением только живую субстан­цию в ее целостности. Она в целом, а не в частях. Отнюдь не неживые частицы клетки питаются, воспро­изводятся — одним словом, живут; живет сама клетка, и только она. И то, что мы говорим о жизни, можно повторить о всех возможных синтезах. Твердость брон­зы не заключена ни в меди, ни в олове, ни в свинце, послуживших ее образованию и являющихся мягкими и гибкими веществами; она в их смешении. Текучесть воды, ее пищевые и прочие свойства сосредоточены не в двух газах, из которых она состоит, но в сложной субстанции, образуемой их соединением.

Применим этот принцип к социологии. Если указан­ный синтез sui generis, образующий всякое общество, порождает новые явления, отличные от тех, что имеют место в отдельных сознаниях (и в этом с нами соглас­ны), то нужно также допустить, что эти специфические факты заключаются в том самом обществе, которое их создает, а не в его частях, т. е. в его членах. В этом смысле, следовательно, они являются внешними по отношению к индивидуальным сознаниям, рассматри­ваемым как таковые, точно так же, как отличительные признаки жизни являются внешними по отношению к минеральным веществам, составляющим живое сущест­во. Невозможно растворять их в элементах, не противо­реча себе, поскольку, по определению, они предполагают нечто иное, чем то, что содержится в этих элемен­тах. Таким образом, получает новое обоснование уста­новленное нами далее разделение между психологией в собственном смысле, или наукой о мыслящем индиви­де, и социологией. Социальные факты не только каче­ственно отличаются от фактов психических; у них дру­гой субстрат, они развиваются в другой среде и зави­сят от других условий. Это не значит, что они также не являются некоторым образом психическими фактами, поскольку все они состоят в каких-то способах мышле­ния и действия. Но состояния коллективного сознания по сути своей отличаются от состояний сознания инди­видуального; это представления другого рода. Мышле­ние групп иное, нежели отдельных людей; у него свои собственные законы. Обе науки поэтому настолько явно различны, насколько могут различаться науки вообще, какие бы связи между ними ни существовали.

В этом вопросе, однако, уместно провести одно раз­личение, которое, возможно, несколько проясняет суть спора. Для нас совершенно очевидно, что материя социальной жизни не может объясняться чисто психо­логическими факторами, т. е. состояниями индивиду­ального сознания. Действительно, коллективные пред­ставления выражают способ, которым группа осмысли­вает себя в своих отношениях с объектами, которые на нее влияют. Но группа устроена иначе, чем индивид, и влияющие на нее объекты — иные по своей сути. Представления, которые не выражают ни тех же субъ­ектов, ни те же объекты, не могут зависеть от тех же причин. Чтобы понять, каким образом общество пред­ставляет себе самого себя и окружающий его мир, необходимо рассматривать сущность не отдельных ин­дивидов, а общества. Символы, в которых оно осмысли­вает себя, меняются в зависимости от того, что оно собой представляет. Если, например, оно воспринимает себя как происшедшее от животного, чье имя оно но­сит, значит, оно образует одну из специфических групп, называемых кланом. Там же, где животное заменено человеческим, но также мифическим предком, клан изменил свою сущность. Если над местными или семей­ными божествами общество помещает другие божества, от которых считает себя зависимым, то это происходитпотому, что местные и семейные группы, из которых оно состоит, стремятся к концентрации и объединению, и степень единства религиозного пантеона соответству­ет степени единства, достигнутого обществом в то же время. Если оно осуждает некоторые способы поведе­ния, то потому, что они задевают какие-то его основные чувства, а эти чувства связаны с его устройством так же, как чувства индивида с его физическим темпера­ментом и умственным складом. Таким образом, даже тогда, когда у индивидуальной психологии больше не будет от нас секретов, она не сможет предложить нам решение ни одной из отмеченных проблем, поскольку они относятся к категориям фактов, которые ей неиз­вестны.

Но как только эта разнородность признана, можно задаться вопросом: не сохраняют ли тем не менее инди­видуальные представления и коллективные представле­ния сходства благодаря тому, что и те и другие в равной мере являются представлениями, и не существуют ли вследствие этих сходств некоторые абстрактные зако­ны, общие для обоих миров? Мифы, народные преда­ния, всякого рода религиозные воззрения, нравствен­ные верования и т. п. выражают не индивидуальную реальность; но бывает, что способы, которыми они при­тягиваются или отталкиваются, соединяются или разъ­единяются, независимы от их содержания и обусловле­ны исключительно их общим свойством представлений. Будучи сделаны из разной материи, они будут в своих взаимоотношениях вести себя так же, как ощущения, образы или понятия у индивида. Нельзя ли, например, предположить, что логические сопряженность и сход­ство, противоречия и антагонизмы могут действовать одинаково, каковы бы ни были представляемые вещи? Мы приходим, таким образом, к пониманию возможно­сти сугубо формальной психологии, которая была бы чем-то вроде общей территории для индивидуальной психологии и социологии. Возможно, именно из-за это­го некоторые умы испытывают колебания перед необ­ходимостью четкого различения этих двух наук. Строго говоря, при нынешнем состоянии наших познаний во­прос, поставленный таким образом, не может быть однозначно разрешен. Действительно, с одной стороны, все, что мы знаем о способах, которыми комбинируют­ся индивидуальные понятия, сводится к нескольким весьма общим и расплывчатым положениям, обычно называемым законами ассоциации идей. А что касается законов коллективного образования понятий, то они тем более неизвестны. Социальная психология, задачей которой должно бы было быть установление этих зако­нов, скорее является лишь словом, обозначающим вся­кого рода общие рассуждения, разноречивые, неточные и без определенного объекта. А нужно бы было посред­ством сравнения мифологических тем, народных преда­ний и традиций, языков исследовать, каким образом социальные представления нуждаются друг в друге или несовместимы друг с другом, смешиваются между со­бой или различаются и т. д. В общем, если проблема и заслуживает внимания исследователей, то едва ли мож­но сказать, что к ней прикасались; а пока не будут найдены какие-то из этих законов, очевидно, будет невозможно достоверно узнать, повторяют они законы индивидуальной психологии или нет.

Хотя и не достоверно, но, по крайней мере, вероятно существование не только сходств между этими двумя видами законов, но и не менее важных различий. В самом деле, невозможно предположить, чтобы содержа­ние представлений не оказывало воздействия на спосо­бы их комбинаций. Правда, психологи говорят иногда о законах ассоциации идей так, как если бы они были одинаковыми для всех видов индивидуальных пред­ставлений. Но нет ничего менее правдоподобного: обра­зы сочетаются между собой не так, как ощущения, а понятия — не так, как образы. Если бы психология была более развита, она бы несомненно установила, что каждой категории психических состояний присущи свои особые законы. Если это так, то надо a fortiori предположить, что соответствующие законы социаль­ного мышления будут специфическими, как и само это мышление. Если в действительности хоть немного иметь дело с данной категорией фактов, трудно не ощутить эту специфику. Не благодаря ли ей, в самом деле, нам кажутся столь странными особые способы, которыми религиозные воззрения (являющиеся прежде всего кол­лективными) смешиваются или разделяются, превращаются друг в друга, образуя противоречивые соедине­ния, контрастирующие с обычными результатами на­шего индивидуального мышления? Если же, как мож­но предположить, некоторые законы социального мыш­ления действительно напоминают те, которые устанав­ливают психологи, то это не потому, что первые — просто частный случай последних, но потому, что меж­ду теми и другими наряду с несомненно важными раз­личиями имеются сходства, которые абстрактно можно выявить и которые, впрочем, пока неизвестны. Это значит, что в любом случае социология не сможет просто заимствовать у психологии то или иное положе­ние, чтобы применить его в готовом виде к изучению социальных фактов. Коллективное мышление целиком, как его форма, так и содержание, должно изучаться само по себе, для самого себя, с ощущением того, что в нем есть специфического, и нужно оставить на будущее заботу о том, чтобы обнаружить, в какой мере оно подобно мышлению отдельных людей. В сущности, эта проблема относится скорее к общей философии и аб­страктной логике, чем к научному исследованию соци­альных фактов3.

3 Нет нужды демонстрировать, как с этой точки зрения необходимость исследовать факты извне становится еще более очевидной, поскольку они являются результатом синтеза, о котором мы не имеем даже того смутного представления, которое сознание может создать у вас о внутренних явлениях.

III

Нам остается сказать несколько слов об определении социальных фактов, которое мы даем в первой главе. На наш взгляд, они состоят в способах действий или мышления, распознаваемых по тому свойству, что они способны оказывать на отдельные сознания принужда­ющее воздействие. По этому поводу возникла путани­ца, которую стоит отметить.

Привычка применять к социологическим предметам формы философского мышления настолько укорени­лась, что в этом предварительном определении часто видели нечто вроде философии социального факта. Было сказано, что мы объясняем социальные явления принуждением, точно так же, как Тард объясняет ихподражанием. У нас нет подобного стремления, и нам даже не приходило на ум, что можно будет нам его приписывать, настолько оно противоречит всякому ме­тоду. Мы предложили не предвосхищение философ­ским взглядом выводов науки, а просто определение того, по каким внешним признакам можно узнавать подлежащие научному исследованию факты, чтобы уче­ный мог замечать их там, где они существуют, и не смешивал их с другими фактами. Речь шла о том, чтобы ограничить поле исследования настолько, на­сколько возможно, а не пытаться охватить все чем-то вроде всеохватывающего предчувствия. Поэтому мы весьма охотно принимаем адресованный этому опреде­лению упрек, что оно выражает не все признаки соци­ального факта и, следовательно, не является единствен­но возможным. Действительно, нет ничего немыслимо­го в том, что он может характеризоваться самыми различными способами, так как нет никаких основа­ний для того, чтобы у него было лишь одно отличитель­ное свойство4.

4 Принудительная власть, которую мы ему приписываем, даже столь мало отражает в себе целостность социального факта, что он может в равной мере содержать в себе и противоположный признак. Институты навязываются нам, но вместе с тем мы и дорожим ими; они обязывают нас, а мы любим их; они принуждают нас, а мы находим выгоду в их функционировании и в самом этом принуждении. Это та самая часто отмечавшаяся моралистами антитеза между понятиями блага и долга, которые выражают две различные, но одинаково реальные стороны нравственной жизни. Не существует, веро­ятно, коллективных обычаев, которые бы не оказывали на нас этого двой­ственного воздействия, впрочем противоречивого лишь внешне. Мы не определяли их этой особой привязанностью, одновременно корыстной и бескорыстной, просто потому, что она не проявляется во внешних, легко воспринимаемых признаках. Благо содержит в себе нечто более внутреннее, более интимное, чем долг, и, следовательно, менее уловимое.

 

Важно лишь выбрать то из них, которое наилучшим образом подходит поставленной цели. Весь­ма возможно даже использование нескольких критери­ев соответственно обстоятельствам. И мы признавали это иногда необходимым в социологии, так как встре­чаются случаи, когда принудительный характер факта нелегко обнаружить. Все, что требуется, поскольку речь идет о первоначальном определении,— это чтобы ис­пользуемые характеристики были непосредственно раз­личимы и могли быть замечены до исследования. Но именно этому условию не соответствуют определения,которые иногда противопоставлялись нашему. Утверж­далось, например, что социальный факт — это «все, что производится в обществе и обществом», или же «то, что интересует группу и влияет на нее каким-то образом». Но является или нет общество причиной факта, или же этот факт имеет социальные последствия, можно узнать только тогда, когда научное исследование уже продви­нулось достаточно далеко. Подобные определения, ста­ло быть, не могут служить определению объекта начи­нающегося исследования. Чтобы можно было ими вос­пользоваться, нужно было бы, чтобы исследование со­циальных фактов уже достаточно далеко продвинулось и, следовательно, чтобы было обнаружено какое-то дру­гое предварительное средство их распознавания.

Одновременно с тем, что наше определение нашли слишком узким, было обнаружено, что оно слишком широкое и охватывает почти всю реальность. Утверж­далось, в самом деле, что всякая физическая среда оказывает принуждение в отношении существ, испыты­вающих ее воздействие, так как они вынуждены в определенной мере к ней адаптироваться. Но эти два вида принуждения разделены между собой так же ради­кально, как среда физическая и среда нравственная. Давление, оказываемое одним или несколькими телами на другие тела или даже на воли, нельзя смешивать с давлением, оказываемым сознанием группы на созна­ния ее членов. Специфика социального принуждения состоит в том, что оно обусловлено не жесткостью определенных молекулярных устройств, а престижем, которым наделены некоторые представления. Правда, приобретенные или унаследованные привычки в неко­торых отношениях обладают тем же свойством, что и физические факторы. Они господствуют над нами, на­вязывают нам верования или обычаи. Но они господ­ствуют над нами изнутри, так как целиком заключены в каждом из нас. Социальные же верования и обычаи, наоборот, действуют на нас извне; поэтому влияние, оказываемое теми и другими, весьма различно.

Впрочем, не нужно удивляться тому, что другие явления природы в других формах содержат тот же признак, которым мы определили социальные явления. Это сходство происходит просто оттого, что и те идругие представляют собой реальные явления. А все, что реально, обладает определенной природой, которая навязывается, с которой надо считаться и которая, даже тогда, когда удается нейтрализовать ее, никогда не оказывается полностью побежденной. В сущности, это самое существенное в понятии социального при­нуждения. Все, что оно в себе заключает,— это то, что коллективные способы действия или мышления суще­ствуют реально вне индивидов, которые постоянно к ним приспосабливаются. Это вещи, обладающие своим собственным существованием. Индивид находит их со­вершенно готовыми и не может сделать так, чтобы их не было или чтобы они были иными, чем они являются. Он вынужден поэтому учитывать их существование, и ему трудно (мы не говорим: невозможно) изменить их, потому что в различной степени они связаны с матери­альным и моральным превосходством общества над его членами. Несомненно, индивид играет определенную роль в их возникновении. Но чтобы существовал соци­альный факт, нужно, чтобы, по крайней мере, несколь­ко индивидов соединили свои действия и чтобы эта комбинация породила какой-то аввьнгрезультат. А по­скольку этот синтез имеет место вне каждого из нас, так как он образуется из множества сознаний, то он непременно имеет следствием закрепление, установле­ние вне нас определенных способов действий и сужде­ний, которые не зависят от каждой отдельно взятой воли. Как было ранее отмечено5, есть слово, которое, если несколько расширить его обычное значение, до­вольно хорошо выражает этот весьма специфический способ бытия; это слово «институт». В самом деле, не искажая смысла этого выражения, можно назвать ин­ститутом все верования, все поведения, установлен­ные группой. Социологию тогда можно определить как науку об институтах, их генезисе и функционирова­нии6.

5 См. статью Фоконне и Мосса «Социология» в «La Grande Encyclopedic».

6 Из того, что социальные верования и обычаи проникают в нас извне, не следует, что мы пассивно воспринимаем их, не подвергая их изменениям. Осмысляя коллективные институты, приспосабливая их к себе, мы их инди­видуализируем, мы так или иначе отмечаем их своей личной меткой. Таким образом, осмысляя чувственно данный мир, каждый из нас окрашивает его на свой манер, и различные субъекты по-разному адаптируются к одной и той же физической среде. Вот почему каждый из нас в какой-то мере создает себе свою мораль, тою религию, свою технику. Не существует такого соци­ального сходства, которое бы не содержало в себе целой гаммы индивидуаль­ных оттенков. Тем не менее область дозволенных отклонений ограничена. Она ничтожна или очень незначительна в религиозных и нравственных явлениях, где отклонение легко становится преступлением. Она более об­ширна во всем, что касается экономической жизни. Но раньше или позже, Даже в последнем случае, мы сталкиваемся с границей, которую нельзя переступать.

К другим спорам, вызванным этой работой, нам кажется, не стоит обращаться, так как они не затрагива­ют ничего существенного. Общая направленность ме­тода не зависит от приемов, которые предпочитают использовать либо для классификации социальных ти­пов, либо для различения нормального и патологиче­ского. Впрочем, возражения часто основывались на том, что отказывались принимать или же принимали с оговорками нащ основной принцип: объективную ре­альность социальных фактов. А в конечном счете имен­но на этом принципе все основано и все к нему сводит­ся. Вот почему нам показалось полезным неоднократно подчеркивать его, очищая его от всяких второстепен­ных вопросов. И мы уверены, что, приписывая ему столь важную роль, мы остаемся верны социологиче­ской традиции, так как, в сущности, это та концепция, от которой произошла вся социология. Эта наука в действительности могла родиться только в тот день, когда появилось предчувствие, что социальные явле­ния, не будучи материальными, все же представляют собой реальные вещи, допускающие исследование. Что­бы прийти к мысли, что надо исследовать, что они собой представляют, необходимо было понять, что они существуют определенным образом; что они имеют по­стоянный способ существования и особую природу, не зависящую от индивидуального произвола; что они воз­никают из необходимых отношений. Поэтому история социологии есть лишь длительное усилие с целью уточ­нить это чувство, углубить его, развернуть все вытека­ющие из него следствия. Но, как мы увидим в связи с данной работой, несмотря на значительные успехи, до­стигнутые на этом пути, сохраняется еще множество пережитков антропоцентрического постулата, которыйздесь, как и в других местах, преграждает дорогу на­уке. Человеку неприятно отказываться от неограничен­ной власти над социальным строем, которую он себе так долго приписывал, а с другой стороны, ему кажется, что, если коллективные силы действительно существу­ют, он непременно обречен испытывать их воздействие, не имея возможности их изменить. Именно это склоня­ет его к их отрицанию. Напрасно опыт учит его, что это всемогущество, иллюзию которого он охотно в себе поддерживает, всегда было для него причиной слабо­сти; что его власть над вещами реально начинается только с того момента, когда он признает, что они обладают своей собственной природой и когда он станет смиренно узнавать у них, что они собою представляют. Изгнанный из всех других наук, этот достойный сожа­ления предрассудок упорно держится в социологии. Поэтому нет ничего более насущного, чем постараться окончательно освободить от него нашу науку. И в этом состоит основная цель наших усилий.

Научно обсуждать социальные факты — дело столь необычное, что некоторые положения этой книги рис­куют удивить читателя. Однако если есть наука об обществах, то она, надо ожидать, должна быть не про­стым перепевом традиционных предрассудков, а долж­на показать нам вещи в ином виде, чем они представля­ются непосвященному. Всякая наука стремится к от­крытиям, а всякое открытие расшатывает в известной мере установившиеся мнения. Следовательно, если не приписывать житейскому здравому смыслу такой авто­ритет в социологии, каким он давно уже не пользуется в других науках (а неизвестно, откуда бы этому автори­тету вообще взяться), то ученый должен бесповоротно решиться не пугаться тех выводов, к которым приводят его исследования, если последние проводились методи­чески правильно. Если поиск парадоксов — дело софи­ста, то бегство от них, когда они навязываются факта­ми, есть доказательство ума трусливого или не веряще­го в науку.

К сожалению, легче признать этот принцип теорети­чески, нежели настойчиво применять его на практике. Мы слишком привыкли еще решать все эти вопросы, руководствуясь внушением здравого смысла, так что нам нелегко держаться вдали от него в социологиче­ских вопросах. Даже тогда, когда мы считаем себя свободными от его влияния, он незаметно внушает нам свои решения. Лишь путем долгой и специальной прак­тики можно предохранить себя от подобной слабости. Вот это мы и просим читателя не терять из виду. Пусть он постоянно помнит, что те мыслительные приемы, к которым он больше всего привык, скорее вредны, чем благоприятны для научного исследования социальных явлений, и что, следовательно, он должен осторожно относиться к своим первым впечатлениям. Если он отдастся им без сопротивления, то рискует судить о нас, не поняв нас. Так, нас могли бы обвинить в желании оправдать преступление на том основании, что мы считаем его нормальным социологическим явлением. Возражение это, однако, было бы наивным, так как если нормально, чтобы в каждом обществе совершались преступления, то не менее нормально и то, что они наказывались. Принятие репрессивных мер — факт не менее универсальный, чем существование преступно­сти, не менее необходимый для общественного благопо­лучия. Для того чтобы не было преступлений, нужна была бы такая нивелировка индивидуальных сознаний, которая по причинам, изложенным ниже, невозможна и нежелательна. Но, для того чтобы не было репрессив­ных мер, необходимо было бы отсутствие нравственной однородности, несовместимое с существованием обще­ства. Исходя из того факта, что преступление гнусно и вызывает отвращение, здравый смысл ошибочно заклю­чает, что оно должно совершенно исчезнуть. Склонный к упрощению, он не понимает, что явление, вызываю­щее отвращение, вместе с тем может иметь некоторое полезное основание; при этом здесь нет никакого про­тиворечия. Разве в организме нет весьма непривлека­тельных функций, правильное отправление которых необходимо, однако, для здоровья индивида? Разве мы не ненавидим страдание? А между тем существо, незна­комое с ним, было бы уродом. Нормальность какого-либо явления и вызываемое им чувство отвращения могут быть даже тесно взаимосвязаны. Если страдание есть нормальный факт, то лишь при условии, что оно не возбуждает любви; если преступление нормально, то лишь при условии, что оно возбуждает ненависть1.

1 Но, могут нам возразить, если здоровье заключает в себе ненавистные элементы, то как же считать его, как мы это делаем ниже, непосредственной целью поведения? Здесь, однако, нет никакого противоречия. Беспрестанно случается, что какое-нибудь явление, будучи вредным некоторыми из своих следствий, другими, наоборот, полезно и даже необходимо для жизни. Если же его дурные следствия регулярно нейтрализуются противоположным влиянием, то фактически оно служит, не принося вреда. Однако оно по-прежне­му ненавистно, так как само по себе представляет возможную опасность, предотвращаемую лишь действием враждебной силы. Таково и преступление: вред, приносимый им обществу, уничтожается наказанием, если последнее правильно функционирует. Таким образом, не производя возможного для него зла, оно поддерживает с основными условиями социальной жизни полезные отношения, которые мы отметим впоследствии. Но так как без­вредным оно делается, так сказать, вопреки себе, то вызываемое им чувство отвращения не лишено основания.

2 Это значит, что его не следует смешивать с позитивистской метафизи­кой Конта и Спенсера.

Наш метод, следовательно, не заключает в себе ниче­го революционного. В известном смысле он даже кон­сервативен, так как признает, что природа социальных фактов, как бы гибка и податлива она ни была, не может, однако, произвольно подвергаться изменениям. Насколько же опаснее доктрина, видящая в социальных фактах продукт умственных комбинаций, который в один момент может быть разрушен до основания простым диалектическим приемом!

Точно так же, привыкнув представлять себе соци­альную жизнь как логическое развитие идеальных кон­цепций, сочтут, быть может, грубым тот метод, кото­рый ставит общественную эволюцию в зависимость от объективных, пространственно определенных условий, и возможно, что нас признают материалистами. Между тем с большим основанием мы могли бы требовать себе противоположного наименования. Действительно, не заключается ли сущность спиритуализма в той идее, что психические явления не могут быть непосредствен­но выведены из явлений органических? Наш же метод является отчасти лишь приложением этого принципа к социальным фактам. Так же как спиритуалисты отде­ляют мир психических явлений от явлений биологиче­ских, мы отделяем первые от явлений социальных; как и они, мы отказываемся объяснять наиболее сложное наиболее простым. Однако, говоря по правде, ни то ни другое название не подходит к нам вполне, и мы прини­маем лишь название ^рационализм». Действительно, наше главное намерение состоит в том, чтобы распро­странить на человеческое поведение научный рациона­лизм, показав, что рассматриваемое в своем прошлом это поведение сводится к отношениям причины и след­ствия, которые не менее рациональным приемом могут быть затем превращены в правила деятельности для будущего. То, что назвали нашим позитивизмом, есть лишь следствие этого рационализма2. Пытаться выйти за пределы фактов с целью объяснить их или управлять ими можно лишь в той мере, в какой их считаютиррациональными. Если они вполне понятны, то их достаточно как для науки, так и для практики; для науки — потому что тогда нет основания искать вне их причины их существования; для практики — потому что их полезность является одной из этих причин. Нам представляется, таким образом, что особенно в наше время возрождающегося мистицизма подобное пред­приятие может и должно быть принято спокойно и даже с симпатией всеми теми, кто, расходясь с нами в известных пунктах, разделяет нашу веру в будущее разума.

 

 

=========================================================

 

 

Эмиль Дюркгейм


Дата добавления: 2015-01-05; просмотров: 18 | Нарушение авторских прав

<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
ФИЗИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ| Lt;question>Материалдық байлыққа нелер жатады?

lektsii.net - Лекции.Нет - 2014-2017 год. (0.023 сек.)