Студопедия  
Главная страница | Контакты | Случайная страница

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Миколенко О. І. Використання дефініції «юридичний процес» у юридичній науці та законодавстві України

Читайте также:
  1. VII. Антропологічний склад народів України
  2. Аварійно - рятувальні служби України.
  3. Автоматизація оброблення інформації у податковій системі України
  4. Адаптація законодавства України до законодавства ЄС - один із важливих інструментів створення в Україні нової правової системи та громадянського суспільства
  5. Адвокатура України у радянський період.
  6. Адміністративно-правовий статус Кабінету Міністрів України
  7. Адміністративно-правовий статус Кабінету Міністрів України у системі органів державної влади та його завдання.
  8. Адміністративно-правовий статус Президента України
  9. Адміністративно-правовий статус Президента України.
  10. Адміністративно-територіальними одиницями України мали б стати: область (земля), район, місто, селище і село.

 

Маленькая квартирка пуста, на полу еще виднеются следы от взмахов метлы. У меня нет ничего, чем можно заполнить это пространство, кроме одежды Отречения, лежащей на дне сумки. Я бросаю её на голый матрас и проверяю прикроватные ящики для белья.

Удача Бесстрашия была добра ко мне, потому что я занял первое место, и потому что, в отличие от моих общительных приятелей-посвященных, я хотел жить один. Другие, как Зик и Шона, выросли в окружении беcстрашных, и для них тишина и спокойствие жизни в одиночестве были бы невыносимы.

Я быстро стелю кровать, туго натягивая простыню так, что почти видны углы. Простынь местами изношена - я не уверен, от моли или от прежнего использования. Синее стеганое одеяло пахнет кедром и пылью. Я открываю рюкзак со своими скромными пожитками и достаю рубашку из Отречения – разорванную там, где я отрывал материю, чтобы перевязать рану на руке. Она выглядит маленькой - сомневаюсь, что смог бы влезть в нее, если бы попытался надеть, но я не пытаюсь, а просто складываю её и убираю в ящик.

Я слышу стук.

- Входите, - говорю я, думая, что это Зик или Шона. Но в комнату, скрестив руки на груди, входит Макс, высокий темнокожий мужчина с синяками на костяшках пальцев. Он быстро осматривает комнату и кривит губы в отвращении, увидев серые брюки на кровати. Его реакция немного удивляет меня. В этом городе не так уж много людей, которые выбрали бы Отречение своей фракцией, но не так уж много и тех, кто ненавидит ее. Видимо, я нашел одного из них.

Я замираю, не зная что сказать. В моей комнате лидер фракции, в конце концов.

- Привет, - говорю я.

- Прости за беспокойство, - говорит он. - Я удивлён, что ты не пожелал поселиться с другими новобранцами. Ты ведь подружился с кем-нибудь, не так ли?

- Да, - говорю я. - Просто так мне привычнее.

- Полагаю, тебе нужно некоторое время, чтобы забыть свою старую фракцию. - Макс проводит пальцем по кухонной стойке, смотрит на собранную пыль и вытирает руку о штаны. Он бросает на меня неодобрительный взгляд, призывающий отказаться от старой фракции как можно быстрее. Если бы я всё еще был инициируемым, мне следовало бы беспокоиться об этом, но теперь я бесстрашный, и он не может отнять это у меня, даже если я похож на Стиффа.

Или может?

- После обеда вы будете выбирать работу, – говорит Макс. – Есть что-то на уме?

- Думаю, это зависит от того, что вы можете предложить, – отвечаю я. – Я бы хотел заняться чем-нибудь, связанным с преподаванием. Вроде того, что делал Амар.

- Я думаю, что новобранец, занявший первое место, может заняться чем-то получше, чем быть "инструктором новобранцев", правда? - Брови Макса приподнимаются, и я замечаю, что одна из менее подвижна, чем другая – её пересекает шрам. - Я пришел потому, что появилась возможность.

Он выдвигает стул из-под маленького столика рядом с кухонной тумбой, разворачивает его и садится верхом. Его черные ботинки заляпаны светло-коричневой грязью, а концы шнурков истреплены. Он, возможно, самый старый бесстрашный, которого я видел, и он, должно быть, сделан из стали.

- Честно говоря, один из членов-лидеров Бесстрашия становится слишком старым для этой работы, - говорит Макс. Я сижу на краю кровати. - Оставшиеся четверо думают, что было бы неплохо влить немного свежей крови в руководство. Новые идеи для новых бесстрашных и особенно для инициации. Это задание в любом случае дают самому молодому лидеру, так что все отлично складывается. Мы думали над тем, чтобы перейти от недавних уроков инициации к тренировочной программе, чтобы понять, все ли кандидаты хороши. Ты – закономерный выбор.

Внезапно я чувствую себя так, словно моя кожа мне мала. Он и правда думает, что я могу быть выбран лидером Бесстрашных в свои 16 лет?

- Тренировочная программа будет длиться как минимум год, - говорит Макс. - Она будет жесткой, и проверит твои навыки в разных областях. Мы оба знаем, что ты отлично справишься в части пейзажей страха.

Я киваю, не раздумывая. Должно быть, он не против моей самоуверенности, потому что на его губы трогает легкая улыбка.

- Тебе не нужно будет идти сегодня на встречу по выбору профессии, - продолжает Макс. - Обучение начнется очень скоро – собственно, завтра утром.

- Подождите, - говорю я. Сквозь неразбериху в моей голове внезапно пробивается мысль. - У меня нет выбора?

- Конечно, у тебя есть выбор. - Он выглядит озадаченным. - Я просто подумал, что кто-то вроде тебя хотел бы учиться, чтобы стать лидером, а не стоять целыми днями у стены с ружьем на плече, или учить новобранцев хорошим боевым приемам. Но если я ошибаюсь...

Я не знаю, почему сомневаюсь. Я не хочу проводить дни, охраняя стену, или патрулируя город, или же меряя шагами пол тренировочного зала. Я умею драться, но это не значит, что я хочу заниматься этим дни напролет, каждый день. Возможность принести пользу в Бесстрашии затрагивает часть меня из Отречения, ту часть, которая еще живет во мне и время от времени напоминает о себе.

Думаю, что мне просто не нравится, когда у меня нет выбора.

Я качаю головой.

- Нет, вы не ошиблись. - Я откашливаюсь и стараюсь говорить увереннее, решительнее. - Я хочу заниматься этим. Благодарю вас.

- Превосходно. - Макс поднимается и лениво хрустит костяшками, словно это старая привычка. Он протягивает мне руку для рукопожатия, и я ее пожимаю, хотя этот жест все еще мне непривычен – отреченнный никогда не стал бы дотрагиваться до другого просто так.

Он уходит, и частицы сухой земли отлетают с подошв его ботинок. Я сметаю их метлой, которая стоит у стены рядом с дверью. И только когда я закатываю стул обратно под стол, я понимаю: если я стану командиром бесстрашных, представителем фракции, мне снова придется встретиться с моим отцом лицом к лицу. И не один раз, а постоянно, до тех пор, пока он снова не исчезнет во мраке Отречения.

Мои пальцы цепенеют. Я столько раз встречался со своими страхами в симуляциях,но это не значит, что я готов встретиться с ними в реальности.

 

- Чувак, ты все пропустил! - Глаза Зика широко открыты, он встревожен. - Единственные должности, которые оставались, это грязная работа вроде мытья туалетов. Где ты был?

- Все в порядке, - отвечаю я, неся поднос к нашему столу у двери. Шона сидит там со своей младшей сестрой Линн и ее подругой Марлен. Сначала, когда я увидел их, я хотел было развернуться и немедленно уйти, – Марлен, по моему мнению, слишком весела даже для хорошего дня, – но Зик уже меня заметил, поэтому было поздно. Позади нас шел Юрайя, стараясь удержать поднос, на котором было значительно больше еды, чем он мог бы съесть.

- Я ничего не пропустил – ранее ко мне зашел Макс.

Пока мы садимся за стол под одной из ярко-синих ламп, свисающих со стен, я рассказываю им о предложении Макса, стараясь, чтобы это не звучало слишком впечатляюще. Я только-только нашел друзей, и мне не хотелось бы порождать соперничество между нами безо всяких причин. Когда я заканчиваю, Шона подпирает одной рукой голову и говорит, обращаясь к Зику:

- Кажется, нам нужно было лучше стараться во время инициации, ага?

- Или убить его до того, как он прошел финальный тест.

- Или всё вместе. - Шона широко улыбается мне. - Мои поздравления, Четыре. Ты это заслужил.

Я чувствую на себе их взгляды, будто это отчетливые, мощные тепловые лучи, и тороплюсь сменить тему.

- А что выбрали вы?

- Комнату наблюдения, - говорит Зик. - Моя мама раньше там работала и уже научила меня большинству из того, что нужно знать.

- Я занимаюсь чем-то вроде отслеживания маршрута лидеров, - говорит Шона. - Не самое захватывающее занятие, но, по крайней мере, я буду выбираться наружу.

- Ага, послушаем, что ты скажешь об этом в конце зимы, когда будешь с трудом пробираться сквозь фут снега и льда, - неприятным тоном говорит Линн. Она тыкает вилкой в груду картофельного пюре. - Лучше бы мне хорошо пройти инициацию. Я не хочу застрять у стены.

- Разве мы это не обсуждали? - говорит Юрайя. - Не произноси слово "я" по меньшей мере недели за две, прежде чем это произойдет. Меня от этого тошнит.

Я смотрю на гору еду на его подносе.

- А от такого объедания нет?

Он переводит на меня взгляд и склоняется над подносом, продолжая есть. Я запихиваю в себя еду – у меня нет аппетита с самого утра, я слишком обеспокоен завтрашним днем, чтобы набивать желудок.

Зик замечает кого-то в кафетерии.

- Я сейчас вернусь.

Шона наблюдает за тем, как он пересекает комнату, чтобы поздороваться с несколькими молодыми членами Бесстрашия. Они не выглядят намного старше, но я не вижу среди них тех, кто проходил инициацию, значит, они должны быть старше на год или два. Зик что-то говорит группе, состоящей в основном из девушек, что заставляет их рассмеяться, он тыкает одну из девушек по ребрам, и та взвизгивает. Рядом со мной Шона хмурится и промахивается вилкой мимо рта, испачкав всю щеку соусом от цыпленка. Линн фыркает в тарелку, и слышно, как Марлен пинает ее под столом.

- Итак, - громко произносит Марлен, - ты знаешь кого-то еще, кто будет проходить это командирское обучение, Четыре?

- Если подумать, я также не видела там сегодня Эрика, - говорит Шона. - Я надеялась, что он оступился и свалился в пропасть, но ...

Я засовываю кусок еды в рот и стараюсь об этом не думать. В этом свете мои руки выглядят синими, словно у мертвеца. Я не говорил с Эриком с тех пор, как обвинил его в том, что он косвенно виноват в смерти Амара – кто-то сообщил Джанин Мэтьюс, лидеру Эрудиции, что Амар осознавал себя в симуляции; и, как бывший эрудит, Эрик – наиболее вероятный подозреваемый. И я еще не решил, что мне делать в следующий раз, когда мне придется с ним говорить. То, что я его побью еще раз, не будет доказательством, что он предатель фракции. Мне нужно будет найти способ обличить его недавнюю деятельность с Эрудицией и передать информацию одному из лидеров Бесстрашия, – вероятно, Максу, потому что я знаю его лучше остальных.

Зик возвращается обратно к столу и плавно садится на свое место.

- Четыре. Что ты делаешь завтра вечером, Четыре?

- Не знаю, - отвечаю я. - Ничего?

- Уже нет, - заявляет он. - Ты идешь со мной на свидание.

Я давлюсь картофельным пюре.

- Что?

- Ммм, не хочется говорить тебе об этом, дружище, - вставляет слово Юрайя, - но на свидания ты должен ходить один, а не тащить с собой друга.

- Вообще, это двойное свидание, - отвечает Зик. - Я пригласил Марию, а она попросила найти пару её подруге Николь, и я сказал, что ты мог бы быть в этом заинтересован.

- Которая из них Николь? - спрашивает Линн, вытягивая шею, чтобы рассмотреть группу девушек.

- Рыжеволосая, - говорит Зик. - Итак, в восемь часов. Ты с нами, и это не обсуждается.

- Я не... - говорю я. Я смотрю на рыжеволосую девушку на другом конце комнаты. У нее светлая кожа, огромные черные глаза, на ней плотно прилегающая футболка, подчеркивающая изгибы талии и ... другие части, на которые мой внутренний отреченный просит меня не обращать внимания. Но я все же обращаю.

Я никогда не был на свидании, все из-за строгих ритуалов ухаживания, принятых в моей бывшей фракции, включавших участие в совместной работе и, может быть – только может быть – ужин с другими членами семьи и помощи в уборке после ужина. Я даже никогда не думал о том, хочу ли я пойти с кем-нибудь на свидание, настолько это было невозможным.

- Зик, я никогда…

Юрайя хмурится и сильно тыкает пальцем в мою руку. Я отталкиваю его руку.

- Чего?

- О, ничего, - радостно отвечает Юрайя. - Ты говорил совсем как Сухарь, не как обычно, и я подумал, что мне надо проверить...

Марлен смеется.

- Ага, так и есть.

Мы с Зиком обмениваемся взглядами. Мы ни разу напрямую не обсуждали, что не нужно рассказывать, из какой я фракции, но, насколько мне известно, он ни разу никому об этом не упоминал. Юрайя знает, но, несмотря на свой длинный язык, он, похоже, понимает, когда нужно придержать информацию. Кроме того, я не знаю, почему Марлен еще этого не выяснила, возможно, она не очень наблюдательна.

- Это неважно, Четыре, - говорит Зик. Он проглатывает последний кусок еды. - Мы пойдем, ты будешь разговаривать с ней, как с обычным человеком – которым она и является, может быть, она позволит тебе – выдохни – взять ее за руку...

Шона внезапно поднимается, и ее стул скрежещет по каменному полу. Она заправляет волосы за ухо и, опустив голову, уходит, чтобы вернуть поднос. Линн рассерженно смотрит на Зика, хотя выражение ее лица не сильно отличается от ее обычного вида, и идет за сестрой через кафетерий.

- Ну хорошо, тебе не нужно ни с кем держаться за руки, - продолжает Зик, словно ничего не произошло. - Просто приходи, хорошо? Я буду у тебя в долгу.

Я смотрю на Николь. Она сидит за столом недалеко от места, куда возвращают подносы, и снова смеётся над чьей-то шуткой. Может быть, Зик прав, может быть, это неважно, и, может быть, это еще один способ забыть мое прошлое в Отречении и вступить на путь моего будущего в Бесстрашии. И к тому же, она милая.

- Хорошо, - соглашаюсь я. - Я приду. Но если ты отпустишь шуточку про то, что можно держаться за руки, я разобью тебе нос.

 

Когда ночью я возвращаюсь в комнату, там все еще пахнет пылью и немного плесенью. Я включаю одну из ламп, и отблеск света отражается от чего-то на поверхности стола. Я провожу по нему рукой, небольшой кусок стекла вонзается мне в палец и прокалывает до крови. Я зажимаю его кончиками пальцев и несу в сторону мусорного ведра, куда я положил утром сумку. Но теперь сумка, которая лежит на дне корзины, покрыта осколками разбитого стеклянного стакана.

Ни одним из стаканов я еще не пользовался.

По спине пробегает холодок, и я осматриваю квартиру в поисках следов проникновения. Простыни не смяты, ящики не выдвинуты, и не похоже, чтобы кто-то двигал кресла. Но я бы помнил, что разбил стакан этим утром.

Так кто же был в моей квартире?

 

Не знаю, почему, но первое, что находят мои руки, когда утром я ковыляю в ванную, - машинку для стрижки волос, которую я купил вчера на деньги, что получил в Бесстрашии. И, пока я продолжаю моргать, пытаясь проснуться, я включаю ее и касаюсь ею головы так, как я всегда это делал с тех пор как подрос, отгибаю уши вперед, чтобы не поранить их лезвиями; я знаю, как извернуться и подняться, чтобы было видно большую часть затылка. Этот ритуал успокаивает нервы, заставляет меня сосредоточиться и подготовиться. Я стряхиваю отрезанные волосы с шеи и плеч и сметаю их в корзину.

Это - утро Отречения. Быстро принять душ, съесть незамысловатый завтрак, убрать дом. За исключением того, что я ношу черный цвет Бесстрашия, сапоги, брюки, футболку и куртку. Я избегаю смотреться в зеркало, когда выхожу, и стискиваю зубы, понимая, насколько глубоко во мне эти привычки Сухаря, и насколько тяжело будет изгнать их из сознания, потому что они повсюду. Я покинул это место страха и пренебрежения, и поэтому освоиться мне будет сложнее, чем кому-либо, сложнее, чем если бы я выбрал Бесстрашие по верным причинам.

Я быстро двигаюсь по направлению к Яме, которую видно сквозь арку на полпути к стене. Я держусь подальше от края тропы, хотя дети-бесстрашные иногда бегут по самому краю, и я, наверное, должен быть храбрее, чем они. Я не уверен, что храбрость - это то, что ты обретаешь с возрастом, как свободу - но, возможно, здесь, в Бесстрашии, храбрость ценится превыше свободы, как подтверждение того, что жить должно и нужно без страха.

Я впервые ловлю себя на мысли, что думаю о жизни в Бесстрашии, и я продолжаю размышлять, поднимаясь по дорожке к Яме. Я достигаю лестничного пролета, который подвешен под стеклянным потолком, и продолжаю смотреть вверх, чтобы не видеть пространства, открывающегося подо мной и не начать паниковать. Тем не менее, к тому времени, как я добираюсь до верха, мое сердце сильно колотится; я чувствую сердцебиение в горле. Макс сказал, что его офис на десятом этаже, поэтому я еду на лифте с группой бесстрашных, направляющихся на работу. Не похоже, что они знакомы друг с другом - для них неважно помнить имена, лица, потребности и желания, возможно, они держатся за друзей и семьи, образуя могущественные, но разрозненные группы внутри фракции. Как та, что я создаю себе.

Когда я достигаю десятого этажа, я не уверен, что знаю, куда мне идти, но потом замечаю, как кто-то темноволосый заворачивает за угол напротив меня. Эрик. Я следую за ним, частично потому, что он, вероятно, знает, куда идет, но еще и потому, что хочу знать, что он делает, даже если он идет не туда, куда нужно мне. Но когда я поворачиваю за угол, я вижу Макса, стоящего к комнате для собраний со стеклянными стенами, окруженного молодыми бесстрашными. Самому старшему около двадцати, самому младшему вряд ли намного больше чем мне. Макс видит меня сквозь стекло и жестом приглашает зайти внутрь. Эрик садится рядом с ним. "Подхалим", - думаю я, но сажусь с другой стороны стола, между девушкой с серьгой в носу и парнем с такими ярко-зелеными волосами, что я не могу смотреть прямо на него. В сравнении с ним я чувствую себя слишком обыкновенным - во время обучения я сделал тату с огнем Бесстрашия на спине, но они не выставлены напоказ.

 

- Кажется, все уже на месте, поэтому давайте начнем. - Макс закрывает дверь в комнату и становится перед нами. Он выглядит настолько странно в этом обычном месте, как будто он находится здесь скорее для того, чтобы разбить все стекла и устроить беспорядок, чем провести собрание.

- Вы здесь прежде всего потому, что показали свой потенциал, но еще и по той причине, что продемонстрировали энтузиазм к нашей фракции и её будущему.

Я не знаю, каким образом я это сделал.

- Наш город меняется быстрее, чем раньше, и для того, чтобы не отставать, мы тоже должны меняться. Нам нужно стать сильнее, храбрее, лучше, чем мы есть сейчас. Среди вас есть люди, которые могут привести нас к этому, но мы должны выяснить, кто они. В течение нескольких следующих месяцев мы будем комбинировать обучение и тестирование навыков, чтобы научить вас тому, что вам будет необходимо знать, если вы пройдете программу обучения, но также и для того, чтобы понять, насколько быстро вы учитесь. - Это звучит скорее как слова эрудита, чем бесстрашного. Странно.

- Первое, что вам нужно сделать, - заполнить этот информационный листок, - говорит он, и я практически смеюсь. В этом есть что-то нелепое: жесткий и закаленный воин Бесстрашия рядом с кипой бумаг, которые он называет "информационными листками"; но, разумеется, отдельные вещи должны быть обычными, потому что так гораздо эффективнее. Он пускает эту кипу вокруг стола вместе со связкой ручек.

- Это нужно для того, чтобы мы больше узнали о вас и чтобы у нас был стартовый уровень, с которым можно бы было сравнить ваш прогресс. Поэтому в ваших интересах быть честными и не говорить о себе лучше, чем вы есть на самом деле.

Я колеблюсь, уставившись на листок бумаги. Я заполняю свое имя - ответ на первый вопрос - и возраст в ответ на второй. В третьем спрашивается о моей фракции по рождению, а в четвертом про количество моих страхов. Пятый вопрос о том, что это за страхи.

Я не уверен, как именно их описать. С первыми двумя просто: высота и страх заточения, но как быть со следующим? И что я должен написать о своем отце, что я боюсь Макуса Итона? В конечном счете, торопливо пишу, что мой третий страх потеря контроля, а четвертый - физическая угроза в замкнутом пространстве, зная, что все это далеко от правды.

Но следующие несколько вопросов странные и смущающие. Это специфически сформулированные утверждения, с которыми я должен согласиться или нет. "Нет ничего страшного в воровстве, если это нужно, чтобы кому-то помочь". Ну, это достаточно просто - я согласен. "Некоторые люди более достойны награды, чем другие". Может быть. Это зависит он награды. "Сила должна быть только у тех, кто её заслуживает". "Сложные обстоятельства воспитывают сильных людей". "Ты не знаешь, насколько на самом деле силен человек, пока его не испытаешь".

Я бросаю взгляд вокруг стола на остальных. Кто-то кажется озадаченным, но ни один не выглядит так, как чувствую себя я - встревоженный, почти боящийся обвести кружком ответ под утверждением.

Я не знаю, что делать, поэтому обвожу "согласен" под каждым ответом и сдаю свой листок вместе с остальными.

 

Зик и девушка, которую он пригласил на свидание, Мария, стоят, прижавшись к стене прохода рядом с Ямой. Отсюда я вижу их силуэты. Выглядит, как будто они все еще прижаты друг к другу, как и пять минут назад, когда они впервые пришли туда, все время хихикая, как идиоты. Я скрещиваю руки и оборачиваюсь к Николь.

- Итак, - говорю я.

- Итак, - повторяет она, покачиваясь с носков на пятки и обратно. - Немного неловко, да?

- Ага, - с облегчением соглашаюсь я. - Так и есть.

- Давно вы с Зиком дружите? - говорит она. - Я нечасто видела тебя рядом с ним.

- Несколько недель, - говорю я. - Мы познакомились во время инициации.

- О, - отвечает она. - Так ты переходник?

- Эм... - Я не хочу признавать, что я перешел из Отречения, частично потому, что если я признаю это, люди начнут думать, что я враждебно настроен и частично потому, что мне не нравится болтать о моих родителях, когда я могу этого избежать. Я решаюсь солгать.

- Нет, просто... думаю, я сторонился людей.

- О, - она слегка прищуривается. - У тебя, должно быть, отлично получалось.

- Одна из моих отличительных черт, - говорю я. - А давно дружите вы с Марией?

- С детства. Она могла бы споткнуться и упасть, а приземлиться на свидании с кем-нибудь, - говорит Николь. - Не у всех есть такой талант.

- Да, - киваю я. - Зику пришлось подтолкнуть меня к этому.

- Серьезно? - Николь поднимает бровь. - Он хотя бы сказал, что тебя ждет? - Она указывает на себя.

- Хм, да, - отвечаю я. - Я не был уверен, в моем ли ты вкусе, но подумал, что, может быть...

- Не в твоем вкусе, - холодно и резко произносит она. Я стараюсь пойти на попятную.

- Я имею в виду, что не думаю, что это так уж важно, - говорю я. - Личность гораздо важнее, чем...

- Чем моя неудовлетворительная внешность? - Она поднимает обе брови.

- Я не это хотел сказать, - выдавливаю я из себя. - Я просто ужасен во всех этих вещах.

- Да, - произносит она. - Так и есть.

Она хватает маленькую черную сумку, лежавшую у ее ног, и засовывает под руку.

- Скажешь Марии, что мне нужно было уйти пораньше.

Она шагает прочь от перил и исчезает в одном из проходов рядом с Ямой. Я вздыхаю и снова смотрю на Зика и Марию. Судя по неясным движениям, которые я в состоянии различить, я могу сказать что они даже не собирались останавливаться. Я барабаню пальцами по перилам. Сейчас, когда наше двойное свидание превратилось в неловкое свидание на троих, будет правильно, если я уйду.

Я замечаю Шону, выходящую из кафетерия, и машу ей.

- Разве не сегодня ваше грандиозное ночное свидание с Иезекиилем? - интересуется она.

- Иезекииль, - произношу я, морщась. - Я и забыл, что это его полное имя. Девушка, с которой у меня было свидание, только что стремительно скрылась. - Молодец, - говорит она со смехом. - Сколько оно длилось, минут десять?

- Пять, - отвечаю я и тоже смеюсь. - Очевидно, я нечувствительный.

- Нет, - произносит она с притворным удивлением. - Ты? Ты же такой чувствительный и милый!

- Забавно, - говорю я. - Где Линн?

- Она начала спорить с Гектором. Нашим младшим братом, - сообщает она. - Я слушаю как они спорят уже, ох, всю жизнь! Поэтому я и ушла. Я думала пойти в спортзал потренироваться. Не хочешь со мной?

- Да, - говорю я. - Идем.

Мы направляемся к спортзалу, но тут я понимаю, что для того, чтобы туда попасть, нам придется пройти по тому же коридору, в котором сейчас находятся Зик и Мария. Я пытаюсь удержать Шону за руку, но опаздываю - она видит их прижатые друг к другу тела, её глаза широко открыты. На мгновение она замирает, и я слышу звуки поцелуев, которые предпочел бы не слышать. Потом она снова начинает спускаться по коридору, двигаясь так быстро, что мне приходиться бежать вприпрыжку, чтобы догнать ее.

- Шона...

- Спортзал, - повторяет она.

Когда мы туда приходим, она сразу начинает с груши, и я прежде не видел, чтобы она била с такой силой.

 

- Это может показаться странным, но важно, чтобы бесстрашные высшего уровня понимали, как работают некоторые программы, - говорит Макс. - Программа слежения в диспетчерской одна из таких - лидеру Бесстрашия придется временами наблюдать за тем, что происходит внутри фракции. Далее, программы симуляции, которые вы должны понимать, чтобы учить новичков-бесстрашных. А также программа отслеживания денежного оборота, которая позволяет, среди прочего, спокойно существовать торговле внутри фракции. Некоторые программы достаточно замысловаты, что подразумевает, что вам придется быстро освоить компьютерные навыки, если у вас еще их нет. Вот чем мы займемся сегодня.

Он указывает на женщину, которая стоит за его левым плечом. Я знаком с ней по игре в "Слабо".

Она молода, с пурпурными прядями в коротких волосах и таким количеством пирсинга, которое я не смогу сосчитать.

- Лорен научит вас основам, а затем проведет тестирование, - говорит Макс. - Лорен - одна из обучающих инструкторов, но в свободное время она работает в качестве компьютерного техника в штабе Бесстрашия. Это ее наследие от Эрудиции, но мы не обращаем на это внимания ради удобства.

Макс ей подмигивает, и она широко улыбается.

- Начинайте, - говорит он. - Я вернусь через час.

Макс уходит, и Лорен хлопает в ладоши.

- Итак, - говорит она. - Сегодня мы поговорим о том, как работает программирование. Те, кто уже имеет представление об этом, могут пропускать объяснения мимо ушей. Остальным советую оставаться внимательными, я не буду повторяться. Изучение этих вещей похоже на изучение языка - недостаточно только запомнить слова; необходимо понимать правила и то, как и почему они работают.

 

В более младшем возрасте я работал в качестве добровольца в компьютерных лабораториях на верхних этажах здания, чтобы отработать часы, назначенные мне фракцией, а также чтобы выбраться из дома, и тогда я научился разбирать компьютер и собирать его обратно. Но этому я не учился никогда. Следующие несколько часов проходят в пелене технических терминов, которые я с трудом запоминаю. Я пытаюсь делать краткие записи на клочке бумаги, который нашел на полу, но она продвигается так быстро, что мои руки не поспевают за тем, что я слышу, и через несколько минут я отказываюсь от попыток и просто пытаюсь внимательно слушать. Она показывает примеры того, о чем говорит, на экране в передней части комнаты, и очень сложно не отвлекаться на вид из окна позади нее: с этого ракурса видно, как Яма показывает городской пейзаж, зубцы Центра протыкают небо, болото проглядывает между мерцающими зданиями.

 

Не один я кажусь потрясенным - некоторые кандидаты склоняются друг другу и яростно шепчутся, выспрашивая определения, которые они пропустили. Эрик, впрочем, удобно сидит в кресле, чертя пальцем по тыльной стороне ладони. Ухмыляясь. Я узнаю эту ухмылку. Конечно, он уже все это знает. Он изучил это в Эрудиции, вероятно, когда был еще ребенком, иначе он не выглядел бы таким самоуверенным.

И еще до того, как я успеваю заметить, как проходит время, Лорен нажимает кнопку, чтобы убрать экран под потолок.

- На рабочем столе вашего компьютера вы найдете файл, обозначенный как "Тест по программированию", - говорит она. - Откройте его. Он запустит ограниченный по времени экзамен. Вы получаете серии небольших программ и отмечаете ошибки, которые приводят к неисправности в их работе. Это могут быть действительно значительные вещи, такие как порядок кода, или совсем незаметные, такие как неправильное слово или разметка. Сейчас вам не нужно их исправлять, но вы должны быть способны их заметить. В каждой программе будет по одной ошибке. Вперед.

Все начинают яростно стучать по экранам. Эрик наклоняется ко мне и говорит:

- Разве в ваших домах Сухарей были компьютеры, Четыре?

- Нет, - отвечаю я.

- Что ж, видишь, вот так нужно открывать файл, - продолжает он, преувеличенно сильно нажимая на файл на экране. - Видишь, это выглядит как бумага, но на самом деле это просто рисунок на экране - ты же знаешь, что такое экран, да?

- Заткнись, - говорю я, открывая тест.

Я пристально смотрю на первую программу. Это как изучение языка, говорю я сам себе. Все должно начинаться в правильном порядке и заканчиваться в обратном порядке. Просто убедись, что все на верных местах.

Я не начинаю с самого начала кода, спускаясь вниз - вместо этого я смотрю на самое ядро внутри всех оболочек. Там я вижу, что строка кода заканчивается в неправильном месте. Я отмечаю это место и нажимаю на кнопку со стрелкой, которая позволит мне продолжить экзамен, если я прав. Экран сменяется, представляя мне новую программу.

Я поднимаю брови. Должно быть я впитал больше, чем думал.

Я начинаю следующую программу таким же образом, двигаясь от центра кода к внешним сторонам, сверяя верхнюю и нижнюю часть, обращая внимания на знаки уравнения, интервалы и обратные наклонные линии. Поиск ошибок в кодах на удивление успокаивает, это просто способ убедиться, что мир по-прежнему находится в нужном порядке, в каком и должен, и пока так и есть, все будет идти спокойно.

Я забываю обо всех людях, находящихся вокруг меня, даже о пейзаже позади нас, о том, что значит прохождение этого экзамена. Я просто сосредотачиваюсь на том, что передо мной, на переплетении слов на экране. Я замечаю, что Эрик заканчивает первым, задолго до того, как кто-либо еще выглядит готовым завершить экзамен, но я стараюсь не беспокоиться по этому поводу. Даже тогда, когда он решает встать рядом со мной и смотреть через плечо, пока я работаю.

В конце концов я нажимаю на кнопку со стрелкой, и всплывает новое окно. «ЭКЗАМЕН ЗАВЕРШЕН», сообщает оно.

- Хорошая работа, - сообщает Лорен, когда проходит мимо, чтобы проверить мой экран. - Ты закончил третьим.

Я разворачиваюсь к Эрику.

- Погоди-ка, - говорю я. - Не ты ли объяснял мне, что такое экран? Очевидно, у меня совсем нет компьютерных навыков, поэтому мне очень нужна твоя помощь.

Он с негодованием смотрит на меня, и я широко улыбаюсь.

 

Когда я возвращаюсь, дверь в мою квартиру открыта. Всего на дюйм, но я знаю, что закрывал её, когда уходил. Я открываю дверь, толкая ее локтем и носком ботинка, и вхожу с колотящимся сердцем, ожидая, что обнаружу внутри незваного гостя, роющегося в моих вещах, хотя я не уверен, кто это должен быть: один из ищеек Джанин, разыскивающий доказательства того, что я отличаюсь от остальных, как отличался Амар, или Эрик, который ищет способ напасть на меня из засады. Но квартира пуста, и в ней ничего не изменилось.

Ничего не изменилось, за исключением листка бумаги на столе. Я медленно приближаюсь к нему, словно он может вспыхнуть и сгореть или раствориться в воздухе. На листке записка, написанная от руки мелким наклонным почерком.

«В день, который ты ненавидишь больше всего

В час, когда она умерла

В месте, где ты впервые прыгнул».

При первом прочтении слова кажутся мне бессмысленными, и думаю, что написанное - это какая-то шутка, оставленная здесь специально, чтобы напугать меня, и это сработало, потому что я с трудом держусь на ногах. Я сажусь в одно из расшатанных кресел, напряженный, не отрывая взгляд от листка. Я читаю его снова и снова, и сообщение начинает обретать смысл.

В месте, где ты впервые прыгнул. Должно быть, речь идет о железнодорожной платформе, на которую я взобрался сразу после того, как присоединился к бесстрашным.

В час, когда она умерла. "Она" - речь может идти только об одном человеке: моей матери. Моя мать умерла глубокой ночью, поэтому, когда я проснулся, ее тело уже забрали, мой отец и его друзья из Отречения унесли его. Её смерть наступила примерно в 2 часа ночи, сказал отец. День, который ты ненавидишь больше всего. Это самое сложное - это относится к какой-то дате, дню рождения или празднику? Ничего похожего на ум не приходит, и я не понимаю, зачем кто-то мог оставить такую записку так заранее? Это может относиться ко дню недели, но какой из дней я ненавидел больше всего? Это просто - дни заседания Совета, потому что мой отец уходил из дома поздно, и возвращался в скверном настроении. Среда.

Среда, 2 часа ночи, железнодорожная платформа рядом с Центром (Сирс Тауэрс). Это сегодня ночью. И есть только один человек в мире, который знает всю эту информацию. Маркус.

Я сжимаю листок бумаги, но не чувствую его. Руки покалывает, они почти онемели, как только я впервые подумал о его имени.

 

Я оставляю дверь в квартиру открытой, ботинки расшнурованы. Я иду вдоль стен Ямы, не замечая, как высоко я забираюсь, как быстро несутся навстречу Яме звезды, не чувствуя никакого желания посмотреть вниз. Зик упоминал о месторасположении диспетчерской несколько дней назад. Я только могу надеяться, что он все еще там, потому что мне понадобится его помощь, чтобы получить доступ к видеозаписям в коридоре у моей комнаты. Я знаю, где расположена камера, скрытая в углу, где никто не должен был ее заметить. Ну, я ее заметил.

Моя мама тоже подмечала такие вещи. Когда мы гуляли по территории Отречения, только мы вдвоем, она указывала мне на камеры, скрытые в шарах из темного стекла или закрепленные на краю зданий. Она никогда ничего об этом не говорила или не казалась обеспокоенной, но она всегда знала, где они находятся, она даже смотрела прямо в них, как бы говоря - я вас тоже вижу. Таким образом я рос, ища, сканируя, наблюдая за деталями в моем окружении.

Я еду на лифте на 5й этаж, затем следую по указателям к диспетчерской. Немного вглубь по коридору, поворот, нараспашку открытая дверь. Меня встречает стена мониторов - несколько человек сидят перед ней, за столами, вдоль стен расположены другие столы, за которыми сидело еще больше людей, каждый напротив своего монитора. Запись меняется каждые пять секунд, показывая разные части города: поля Дружелюбия, улицы вокруг Центра, территорию Бесстрашия и даже Беспощадный Зал с его огромным вестибюлем. Я мельком замечаю один из секторов Отречения на экране, затем стряхиваю с себя оцепенение и ищу Зика. Он сидит за столом у правой стены, печатая что-то в диалоговом окне в левой части монитора, а на правой идет изображение Ямы. У каждого в комнате есть наушники, чтобы, как я предполагаю, слушать то, что, они должны просматривать.

- Зик, - говорю я тихо. Некоторые смотрят на меня, словно ругают за вторжение, но никто ничего не говорит.

- Эй! - отвечает он. - Я рад, что ты пришел, я умираю от скуки... а что случилось?"

Он переводит взгляд с моего лица на кулак, все еще сжимающий кусок бумаги. Я не знаю как объяснить, поэтому и не пытаюсь

- Мне нужно посмотреть запись коридора рядом с моей квартирой, - говорю я. - За последние четыре часа или около того. Ты можешь помочь?

- Зачем? - Говорит Зик. - Что случилось?

- Кто-то был у меня дома, - говорю я. - Я хочу знать кто это был.

Он оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что никто не наблюдает. Или не подслушивает.

- Слушай, я не могу этого сделать, нам даже не позволяется останавливаться на чем-либо, пока мы не увидим что-нибудь странное, здесь все чередуется.

- ...

- Ты должен мне, помнишь? - говорю я. - Я бы не просил, если бы это не было важно.

- Да, я знаю. - Зик снова оглядывается, затем закрывает диалоговое окно, открытое ранее, и открывает еще одно. Я смотрю на код, который он вводит, чтобы найти верную запись, и с удивлением обнаруживаю, что я частично понимаю его, всего после одного дня обучения. На мониторе появляется картинка одного из коридоров Бесстрашия недалеко от кафетерия. Он щелкает по нему, и эту картинку заменяет другая, на этот раз внутри кафетерия; следующая показывает тату-салон, потом госпиталь.

Он продолжает просматривать территорию Бесстрашия, а я наблюдаю за мелькающими картинками, которые показывают мимолетные кадры обычной жизни бесстрашных: люди теребят пирсинг, пока стоят в очереди за новой одеждой, люди тренируют удары в спортзале. На мгновение я вижу Макса в месте, которое напоминает его офис, сидящим в кресле, женщину, сидящую напротив. Женщину со светлыми волосами, убранными назад и собранными в тугой узел. Я кладу руку на плечо Зика.

- Подожди. - Клочок бумаги в моей ладони уже кажется менее важным. - Вернись назад.

Он возвращается, и я убеждаюсь в том, что и подозревал: Джанин Метьюз в офисе Макса, с папкой на коленях. Одежда идеально отглажена, осанка прямая. Я снимаю наушники с головы Зика, и он хмурится, но это меня не останавливает.

Голоса Макса и Джанин очень тихие, но тем не менее я их слышу.

- Я сократил количество до шести, - говорит Макс. -Я бы сказал, что это очень неплохо для.. второго дня?

- Это неэффективно, - отвечает Джанин. - У нас уже есть кандидат. Я ручаюсь за него. Таков был план.

- Вы никогда не спрашивали меня о том, что я думаю об этом плане, и это моя фракция, - произносит Макс напряженно. - Он мне не нравится, и я не хочу проводить целые дни, работая с тем, кто мне не по нраву. Поэтому вы должны будете позволить мне по крайней мере попробовать найти кого-то, кто соответствует критериям...

 

- Хорошо, - Джанин встает, прижимая папку к животу. - Но когда у вас ничего не получится, я жду, что вы это признаете. У меня нет терпения для гордости бесстрашных.

- Да, потому что Эрудиция - образец смирения, - неприятным тоном произносит Макс.

- Эй, - сердито шепчет Зик, - мой куратор смотрит. Отдай мне наушники.

Он срывает их с моей головы, и в это время они зацепляются за мои уши, обдирая их.

- Ты должен убраться отсюда, или я потеряю свою работу, - говорит Зик.

Он выглядит серьезным и обеспокоенным. Я не возражаю, хотя я и не выяснил то, что мне нужно было узнать - в любом случае, я сам виноват, что отвлекся. Я выскальзываю из диспетчерской, мысли скачут, одна половина меня все еще напугана тем, что мой отец был в моей квартире, что он хочет увидеться со мной наедине на безлюдной улице посреди ночи, а другая часть сбита с толку тем, что я только что услышал. У нас уже есть кандидат. Я за него ручаюсь. Должно быть речь шла о кандидате в руководство Бесстрашия.

Но почему Джанин Метьюс озабочена тем, кто будет назначен следующим лидером бесстрашных?

 

Я не замечаю, как возвращаюсь в квартиру, потом сажусь на край кровати и пристально смотрю на противоположную стену. Я продолжаю по отдельности обдумывать все, и мысли мои одинаково безумны... Почему Маркус хочет встретиться со мной? Почему Эрудиция так сильно вовлечена в политику Бесстрашия? Маркус хочет убить меня без свидетелей, или предупредить меня о чем-то, или угрожать мне? Кто тот кандидат, о котором они говорили?

Я сдавливаю запястьями лоб и стараюсь успокоиться, хотя ощущаю каждую беспокоящую мысль словно иголку в затылке. Сейчас я ничего не могу поделать с Максом и Джанин. Сейчас нужно решить, иду ли я на встречу сегодня ночью.

В день, который ты больше всего ненавидел. Я никогда не думал, что Маркус вообще замечал меня, замечал то, что мне нравилось или то, что я ненавидел. Казалось, что он видел во мне неудобство, раздражителя. Но разве я не выяснил несколько недель назад, что ему было известно, что симуляция на меня не подействовала бы, и он постарался помочь мне избежать опасности? Может быть, несмотря на все ужасные вещи, которые он сделал или сказал мне, часть его продолжает быть моим отцом? И, может быть, именно эта часть его приглашает меня на эту встречу, и он старается показать мне, что он меня знает, что он знает, что именно я ненавижу, что люблю, чего боюсь.

Я не знаю, почему эта мысль наполняет меня надеждой, хотя я его так долго ненавидел. Но, может быть, так же как часть его продолжает быть моим отцом, часть меня остается его сыном.

 

Когда я покидаю территорию Бесстрашия в 1.30 ночи, от нагретых солнцем тротуаров все еще исходит тепло. Я ощущаю его кончиками пальцев. Луна скрыта за облаками, поэтому на улице темнее, чем обычно, но я не боюсь ни темноты, ни улиц, ни чего бы то ни было другого. Это единственная вещь, которой может научить группа новобранцев Бесстрашия.

Я вдыхаю запах теплого асфальта и начинаю неторопливо бежать, ударяя кроссовками по земле.

Улицы, окружающие сектор Бесстрашия, пусты; моя фракция живет сбившись в кучу, как стая спящих собак. Именно поэтому, как я понимаю, Макс так озабочен тем, что я живу один. Если я истинно бесстрашный, не должен ли я хотеть, чтобы моя жизнь как можно больше пересекалась с остальными, не должен ли искать пути соединиться с фракцией до тех пор, пока я не стану её неотъемлемой частью?

Я рассуждаю об этом, пока бегу. Может быть, он прав. Может быть, я недостаточно стараюсь ассимилироваться, может быть, я подталкиваю себя недостаточно сильно. Я двигаюсь в размеренном темпе, бросая взгляды на таблички с названиями улиц, чтобы отслеживать, где я нахожусь. Я знаю, что достиг кольца зданий, которые заняты афракционерами, потому что вижу, как их тени передвигаются позади темных завешанных окон. Я бегу под железной дорогой, деревянные заграждения которой простираются далеко вперед и сворачивают от улицы.

Здание Центра все больше увеличивается у меня на глазах, когда я подбегаю ближе. Сердце сильно колотится, но не думаю, что от бега. Я резко останавливаюсь, когда достигаю края железнодорожной платформы, и, пока я стою в шаге от лестницы, пытаясь восстановить дыхание, я вспоминаю, как впервые карабкался по этим ступеням, окруженный движущимся вокруг меня и подталкивающим морем кричащих бесстрашных. Тогда было просто двигаться с их скоростью. А теперь я должен тащить себя сам. Я начинаю взбираться, мои шаги отзываются эхом металла, и когда я забираюсь наверх, я смотрю на часы.

2 часа.

Но платформа пуста.

Я хожу туда-сюда по платформе, чтобы убедиться, что ни одна темная фигура не прячется в темных углах. Вдалеке громыхает поезд и я останавливаюсь в поисках света, закрепленного в передней части. Я не знал, что поезда так поздно ходят - все электричество в городе должно выключаться после полуночи, чтобы сберегать энергию. Интересно, просил ли Маркус афракционеров об одолжении. Но зачем бы ему ехать на поезде? Маркус Итон, которого я знаю , никогда бы не осмелился так близко ассоциировать себя с бесстрашными. Он скорее бы пошел по улицам босиком.

 

Огни поезда вспыхивают всего один раз, прежде чем он проносится мимо платформы. Он грохочет и трясется, замедляя движение, но не останавливаясь, и я вижу человека, худощавого и гибкого, выпрыгивающего из предпоследнего вагона. Не Маркус. Женщина.

Я сжимаю бумагу в кулаке все крепче и крепче, пока пальцы не начинают болеть.

Женщина шагает в мою сторону, и когда оказывается в нескольких футах от меня, я могу рассмотреть её. Длинные волнистые волосы. Выступающий нос с горбинкой. Черные штаны Бесстрашия, серая рубашка Отречения, коричневые ботинки Дружелюбия. Её лицо морщинистое, состаренное, худое. Но я знаю её, я никогда не смог бы забыть её лицо, мою мать, Эвелин Итон.

- Тобиас, - выдыхает она, широко раскрыв глаза, словно он так же потрясена мной, как и я ею, но это невозможно.Она знала, что я жив, а я помню, как выглядела урна с её прахом, стоящая на камине моего отца с его отпечатками пальцев.

Я помню тот день, когда я проснулся в компании серолицых отреченных на кухне моего отца, и как они смотрели, когда я зашел, и как Маркус объяснил мне с состраданием, которого, я знал, он на самом деле не чувствовал, что у моей матери был выкидыш и она умерла при преждевременных родах в полночь.

«Она была беременна?» Я помню, как спрашивал это.

«Да, сын, была». Он повернулся к другим людям на кухне. Просто шок, конечно.

Это обязательно происходит, когда подобное случается.

Я помню, как сидел в гостиной с тарелкой, полной еды, рядом с группой отреченных, шепчущихся рядом со мной, мой дом до краев был наполнен соседями, но никто не говорил чего-то для меня значащего.

 

- Я знаю, тебе, должно быть... страшно, - говорит она. Я с трудом узнаю ее голос; он ниже, сильнее и жестче, чем я его помню, именно так я понимаю, что с годами она изменилась. Я чувствую, что мне надо справиться со многим, слишком сильным, чтобы я смог выдержать, и вдруг я перестаю что-либо чувствовать.

- Я думал, ты умерла, - произношу я без выражения. Ужасно глупо говорить такое матери, которая вернулась из мертвых, но и ситуация глупая.

- Я знаю, - говорит она, и мне кажется, что она плачет, но здесь слишком темно, чтобы увидеть. - Я не мертва.

- Заметно. - Звук моего голоса звучит фальшиво, повседневно. - Ты вообще была беременна?

- Беременна? Вот что они сказали тебе, что-то про смерть во время родов? - Она мотает головой.

- Нет, не была. Я месяцами планировала свой уход - мне нужно было исчезнуть. Я думала, что, возможно, он расскажет тебе, когда ты достаточно повзрослеешь.

У меня вырывается короткий смешок , похожий на лай.

- Ты думала, что Маркус Итон признается, что жена ушла от него. Мне.

- Ты его сын, - говорит Эвелин, хмурясь. - Он любит тебя.

Затем все напряжение последнего часа, последних нескольких недель, последних нескольких лет нарастает во мне, слишком большое, чтобы сдерживать, и я смеюсь, но смех звучит странно, механически. Это пугает меня, хотя смеюсь я сам.

- У тебя есть право злиться за то, что тебя обманывали, - говорит она. - Я бы тоже злилась. Но Тобиас, мне пришлось уйти, я знаю, ты понимаешь, почему...

Она приближается ко мне, а я хвастаю ее за запястье и отталкиваю.

- Не прикасайся ко мне.

- Хорошо, хорошо. - Она поднимает ладони вверх и отходит назад. - Но ты ведь понимаешь, ты должен.

- Что я понимаю, так это то, что ты оставила меня одного в доме с маньяком- садистом, - говорю я.

Такое чувство, будто внутри нее что-то ломается. Руки падают по бокам, словно становятся очень тяжелыми. Её плечи резко опускаются. Даже лицо обвисает, когда до нее доходит, что я имею в иду, что я должен иметь в виду. Я скрещиваю руки и отвожу плечи назад, стараясь выглядеть настолько взрослым, сильным и жестким, насколько это возможно. Теперь это просто, когда на мне черная одежда Бесстрашия, тогда как раньше это был серый цвет Отречения; и может быть поэтому я выбрал Бесстрашие в качестве убежища. Не из злости, не из желания сделать больно Маркусу, а потому, что я знал, что эта жизнь сделает меня сильнее.

- Я... - начинает она.

- Хватит тратить моё время. Что ты здесь делаешь? - Я бросаю скомканную записку на землю между нами и вопросительно поднимаю брови.

- Уже 7 лет прошло с тех пор, как ты умерла, и ты ни разу не попыталась устроить это драматическое разоблачение раньше, так что же изменилось сейчас?

Сначала она не отвечает. Затем она явно берет себя в руки, и говорит:

- Мы, афракционеры, предпочитаем приглядывать за разными вещами. Например, за Церемонией Выбора. На этот раз шпион сказал, что ты выбрал Бесстрашие. Я должна была прийти сама, но не хотела ставить его в трудное положение. Я стала кем-то вроде лидера афракционеров, и сейчас важно, чтобы обо мне не узнали.

Я чувствую кислый привкус во рту.

- Так, так, - говорю я. - Какие у меня важные родители. Мне так повезло.

- Это так на тебя не похоже, - произносит она. - Хоть какая-то часть тебя рада снова меня увидеть?

 

- Рад тебя снова видеть? - переспрашиваю я. - Я тебя еле помню, Эвелин. Я жил без тебя столько же времени, сколько с тобой.

Её лицо искажается. Я ранил её. Я рад.

- Когда ты выбрал Бесстрашие, - продолжает она медленно, - я поняла, что настало время обратиться к тебе. Я всегда собиралась найти тебя после того, как ты сделаешь выбор и останешься сам по себе, и тогда я смогла бы предложить тебе присоединиться к нам.

- Присоединиться к вам, - говорю я. - Стать афракционером? Почему я должен этого хотеть?

- Наш город меняется, Тобиас. - То же самое сказал мне вчера Макс. - Афракционеры объединяются, так же как эрудиты и бесстрашные. Очень скоро каждому придется выбрать сторону, и я знаю, на какой тебе было бы лучше оказаться. Я думаю, ты действительно сможешь принести нам пользу.

- Ты знаешь, на какой стороне мне было бы лучше находиться, серьезно? - говорю я. - Я не предатель фракции. Я выбрал Бесстрашие. Там мое место.

- Ты не один из тех безмозглых, ищущих опасности дураков, - говорит она резко. - Так же, как ты не был и подавленным занудой Сухарем. Ты можешь быть большим, чем другие, большим, чем любая фракция.

- Ты не имеешь понятия о том, кто я и кем могу быть, - говорю я. - Я был лучшим новобранцем. Они хотят, чтобы я стал лидером Бесстрашия.

- Не будь наивным, - отвечает она, смотря на меня прищурившись. - Им не нужен новый лидер, им нужна пешка, которой они могут манипулировать. Именно поэтому Джанин Метьюз часто наведывается в штаб Бесстрашия, поэтому насаждает вашу фракцию своими прислужниками, которые докладывают ей о поведении бесстрашных. Ты не заметил, что она знает о вещах, о которых не имеет права знать, что они продолжают усложнять обучение бесстрашных, экспериментировать на нем. Как будто бесстрашные когда-либо могли сами это изменить.

Амар говорил, что обычно обучение в Бесстрашии не начинали с пейзажей страха, что это было что-то новое, что они только попробовали. Эксперимент. Но она права; бесстрашные не проводят эксперименты. Если бы они действительно были озабочены практичностью и эффективностью, они бы не учили нас метать ножи.

А потом он погиб. Не я ли обвинил Эрика в том, что он доносчик? Не я ли неделями подозревал, что он продолжается сотрудничать с Эрудицией?

- Даже если ты права, - говорю я, и вся злость покидает меня. Я продвигаюсь к ней ближе. - Даже если ты права насчет Бесстрашия, я никогда бы не присоединился к вам. - Я стараюсь, чтобы мой голос не дрожал, когда я добавляю:

- Я больше никогда не хочу снова тебя видеть.

- Я не верю тебе, - отвечает она спокойно.

- Мне неважно, во что ты веришь.

Я иду мимо нее, к ступенькам, по которым карабкался, чтобы подняться на платформу.

Она кричит мне вслед:

- Если ты передумаешь, любое сообщение, переданное афракционерам, будет передано мне.

Я не оборачиваюсь. Я бегу вниз по ступеням и несусь вниз по улице, прочь от платформы. Я даже не знаю, двигаюсь ли я в верном направлении, я просто хочу оказаться от нее как можно дальше.

 

Я не сплю.

Я расхаживаю по квартире в бешенстве. Я достаю остатки моей отреченной жизни и бросаю их в мусорное ведро: рваную рубашку, туфли, носки, даже мои часы. В какой-то момент, приблизительно на восходе солнца, я швыряю электрическую бритву об душевую кабинку и она разлетается на несколько кусков.

Через час после рассвета я иду в тату-салон. Тори уже там - ну, "там" - это сильно сказано, потому что её глаза несосредоточенные и опухшие ото сна, а она только что начала пить кофе.

- Что-то случилось? - сказала она. - На самом деле меня здесь нет. Я должна идти на пробежку с Бадом, с этим помешанным.

- Надеюсь, ты сделаешь исключение, - говорю я.

- Не так уж много людей приходят со срочными просьбами сделать тату, - замечает она. - Это первый раз за все время.

- Окей. - Она оживляется, становится внимательней. - Что-нибудь уже есть на уме?

- Несколько недель назад, когда мы заходили в твою квартиру, там был один рисунок - символы всех фракций вместе. Он все еще у тебя?

Она застывает.

- Ты не должен был этого видеть.

Я знаю, почему я не должен был видеть его, почему она не хочет показывать другим этот рисунок. Он намекает на склонность ко всем фракциям вместо признания превосходства Бесстрашия, которое должно быть в ее татуировках. Даже авторитетные бесстрашные беспокоятся о том, чтобы выглядеть истинно бесстрашными, я не знаю, почему так, и что может угрожать людям, которых можно назвать "предателями фракции", но я здесь именно для этого.

- Дело как раз в нем, - говорю я. - Я хочу это тату.

Я думал об этом по дороге домой, пока снова и снова прокручивал в голове то, что сказала мне мать. Ты можешь быть большим, чем любой другой, выше любой фракции. Она думала, что для того, чтобы я был выше любой фракции, я должен был оставить это место и людей, которые приняли меня как своего; я должен бы был простить её и позволить поглотить себя её убеждениям и образу жизни. Но я не должен уходить, и я не должен делать то, что мне не нравится. Я могу быть выше всех фракций здесь, в Бесстрашии; может, я уже такой, и пришло время это показать.

Тори огладывается по сторонам, поднимая глаза на камеру, которую я заметил, когда вошел. Она тоже из тех, кто замечает камеры.

- Это был просто дурацкий рисунок, - говорит она тихо. - Ну же, ты, видимо, расстроен, мы можем об этом поговорить, подобрать тебе что-нибудь получше.

Она знаками подзывает меня к задней части салона, через склад позади него, в её квартиру. Мы идем через неопрятную кухню в гостиную, где на кофейном столике все еще лежат её рисунки.

Она перекладывает их, пока не находит рисунок, похожий на тот, о котором я думал, огни Бесстрашия в чаше рук Отречения, корни древа Дружелюбия, растущие под глазом Эрудиции, который расположен над весами Искренности. Все символы фракций, расположенные по порядку один над другим.

Она показывает его, и я киваю.

- Я не могу сделать ее на месте, которое люди видят все время, - говорит она. - Ты превратишься в ходячую мишень. Подозреваемым в предательстве фракции.

- Я хочу, чтобы она была на спине. Покрывала позвоночник.

Раны, полученные во время последнего дня с моим отцом, уже зажили, но я хочу запомнить, где они были; я хочу помнить, от чего сбежал, до конца своих дней.

- Ты ничего не делаешь наполовину, да? - Она вздыхает. - Это займет много времени. Несколько сеансов. Мы будем делать тату здесь, после работы, потому что я не могу допустить, чтобы камеры увидели это, даже если большую часть времени они сюда не смотрят.

- Отлично, - говорю я.

- Знаешь, человек, который делает это тату, должен, вероятно, хранить это в секрете, - говорит она, смотря на меня искоса. - Или же кто-то может подумать, что он дивергент.

- Дивергент?

- Так мы называем тех, кто осознает себя во время симуляции, кто отказывается от распределения по категориям, - объясняет Тори. - Слово, которое произносят с опаской, потому что эти люди таинственно погибают.

Ее локти спокойно лежат на коленях, пока она набрасывает на переводной бумаге тату, которое я хочу. Наши глаза встречаются, и я понимаю: Амар. Амар осознавал себя в симуляции, и теперь он мертв.

Амар был дивергентом. И я тоже.

- Спасибо за пополнение словарного запаса, - говорю я.

- Без проблем. - Она возвращается к рисованию. - У меня такое чувство, что ты наслаждаешься тем, что подвергаешь себя пыткам.

- И что?

- Да ничего, это просто забавно, такое качество бесстрашного у того, кого тест определил в Отречение. Ее рот кривится. - Давай начнем. Я оставлю записку Баду; в этот раз он может побегать один.

Может быть, Тори права. Может быть, я действительно наслаждаюсь тем, что "подвергаю себя пыткам"; может быть, во мне есть склонность к мазохизму, которая использует боль, чтобы избавить меня от боли. Преследующее меня слабое жжение, несомненно, помогает лучше сосредоточиться на том, что я делаю, на следующий день во время подготовки командиров, и не думать о низком и холодном голосе моей матери, и о том, как я оттолкнул ее, когда она пыталась меня утешить.

В течение нескольких лет после её смерти я мечтал, что однажды ночью она вернется к жизни, проведет рукой по моим волосам и скажет что-нибудь успокаивающее, но бессмысленное, вроде "все будет хорошо" или "однажды станет лучше". Но потом я запретил себе мечтать, потому что больнее было долго мечтать о чем-то, не получая этого, чем преодолевать то, с чем бы мне не пришлось сталкиваться. Даже сейчас я не хочу представлять, как бы выглядело примирение с матерью, на что похоже, если бы у меня была мать. Я слишком взрослый, чтобы слушать успокаивающую бессмыслицу. Слишком взрослый, чтобы верить, что все будет хорошо.

 

Я проверяю верхнюю часть бинта, которая высовывается из-под воротника, чтобы убедиться, что он в безопасности. Этим утром Тори обвела первые два символа, Бесстрашие и Отречение, которые будут больше, чем остальные, потому что они символизируют фракцию, которую я выбрал и фракцию, к которой у меня есть склонность, соответственно - по крайней мере, я думаю, что у меня есть склонность к Отречению, но трудно быть в этом уверенным. Она сказала присматривать за ними.

Огонь бесстрашных - единственный символ, который выглядывает из-под моей рубашки, и поскольку мне нет необходимости очень часто снимать рубашку на публике, я сомневаюсь , что с этим будут проблемы.

Все уже в комнате для совещаний и Макс разговаривает с ними. Я чувствую что-то похожее на отчаянную усталость, пока прохожу в комнату и занимаю свое место. Эвелин ошибалась насчет некоторых вещей, но была права насчет бесстрашных - Джанин и Максу не нужен лидер, им нужна марионетка, и поэтому они выбирают из самых молодых, из нас, потому что молодых людей легче формировать и лепить из них. Я не буду сформирован и слеплен Джанин Мэтьюс. Я не буду марионеткой, ни для них, ни для моей матери, ни для моего отца; Я не буду принадлежать никому, кроме себя.

- Как мило с твоей стороны присоединиться к нам, - говорит Макс. - Это собрание прервало твой сон? - Остальные прыскают со смеху и Макс продолжает.

- Как я сегодня уже говорил, мне хотелось бы услышать ваши соображения по поводу того, как улучшить Бесстрашие - ваше видение нашей фракции в ближайшие годы, - говорит он. - Я буду встречаться с вами в возрастных группах, сначала со старшими. Остальные, подумайте о том, чтобы сказать что-то стоящее.

Он уходит с тремя самыми старшими кандидатами. Эрик сидит прямо напротив меня, и я замечаю, что на его лице даже больше металла, чем когда я видел его в прошлый раз - теперь у него кольца в бровях. Скоро он станет больше похож на подушечку для иголок, чем на человека. Возможно, дело в стратегии. Сейчас никто, глядя на него, не подумает, что он был эрудитом.

- Мои глаза меня обманывают, или ты действительно опоздал, потому что делал татуировку? - интересуется он, указывая на край повязки, которая заметна только над плечом.

- Датчик времени потерял, - отвечаю я. - А на твоем лице недавно вдруг появилось немного металла. Ты бы посмотрел, в чем там дело.

- Забавно, - произносит Эрик. - Не думал, что кто-то с таким прошлым, как у тебя, может развить чувство юмора. Твой отец не похож на человека, который может такое допустить.

Я чувствую приступ страха. Он настолько близок к тому, чтобы назвать мое имя при всех в этой комнате, и он хочет, чтобы я помнил, что он знает, кто я, и что он может использовать это против меня когда ему угодно.

Я не могу притвориться, что это не имеет значения. Равновесие сил изменилось, и я не могу вернуть его обратно.

- Думаю, я знаю, кто тебе это сказал - говорю я. Джанин Метьюз знает и мое имя, и прозвище. Должно быть, она сказала ему оба.

- Я был практически уверен, - негромко отвечает он, - но мои подозрения подтвердил достоверный источник, так и есть. Ты не так уж хорошо хранишь секреты, как тебе кажется, Четыре.

Я мог бы пригрозить ему разоблачить его продолжающиеся отношения с Эрудицией, если он откроет мое имя бесстрашным. Но у меня нет доказательств, да и в любом случае Отречение в Бесстрашии любят не больше, чем Эрудицию.

 

Другие выходят по очереди, по мере того, как их вызывают, и вскоре мы остаемся одни. Макс возвращается в коридор и подзывает нас к двери жестом, не произнося ни слова. Мы идем за ним в его кабинет, который я узнаю по вчерашней записи его встречи с Джанин Метьюс. Я вспоминаю, о чем был этот разговор, чтобы подготовиться к тому, что произойдет дальше.

- Итак, - Макс складывает руки на столе и я снова поражаюсь тому, насколько странно он выглядит в этой чистой, официально обстановке. Его место в спортзале, где он бьет по груше или стоит, склонившись над перилами, рядом с Ямой. А не сидит за низким столом в окружении бумаг.

Я выглядываю из окон Пайер на часть города, которую занимает Бесстрашие. Я вижу очертания дыры, в которую я прыгнул, когда впервые выбрал Бесстрашие, и крышу, на которой стоял прямо перед прыжком. Я выбрал Бесстрашие, сказал я вчера матери. Это мое место.

Так ли это на самом деле?

- Эрик, давай начнем с тебя, - продолжает Макс. - Есть ли у тебя мысли по поводу того, что было бы хорошо сделать, чтобы Бесстрашие двигалось вперед?

- Да, есть, - поднимается Эрик. - Мне кажется, нам нужно внести некоторые изменения, и я думаю, они должны начаться во время обучения.

- О каких изменениях ты говоришь?

- Бесстрашным всегда присущ дух соревнования, - продолжает Эрик. - Соревнование делает нас лучше; оно пробуждает самые лучшие, сильнейшие наши стороны. Я думаю, посвящению следует лучше воспитывать этот дух соревнования, чем оно делает это сейчас, для того, чтобы выпускались настолько лучшие новобранцы, насколько это возможно. В данный момент новобранцы соревнуются только против системы, состязаясь за определенный результат в таблице, чтобы двигаться дальше. Я думаю, им следует соревноваться друг с другом за места в Бесстрашии.

Я ничего не могу с собой поделать, поворачиваюсь и пялюсь на него. Ограниченное количество мест? Во фракции? Всего лишь после двух недель вводных тренировок?

- А если они не получают место?

- Они становятся афракционерами, - говорит Эрик. Я сдерживаю презрительный смех.

- Если мы верим, что Бесстрашие действительно лучшая фракция, к которой стоит присоединиться, что ее цели наиболее важны, чем цели других фракций, тогда стать одним из нас - честь и привилегия, а не право.

- Ты шутишь? - говорю я, не в состоянии больше себя сдерживать. - Люди выбирают фракцию, потому что они разделяют те же ценности, что и фракция, а не потому, что они уже профессионалы в том, чему учит фракция. Ты будешь выгонять людей из Бесстрашия только лишь потому что они не настолько смелые, чтобы запрыгнуть в поезд или выиграть схватку.Ты скорее предпочтешь большого, сильного и безрассудного, чем маленького, умного и смелого - так ты совсем не улучшишь Бесстрашие.

- Уверен, маленьким и умным лучше быть в Эрудиции или одетыми в серое Сухарями, - говорит Эрик с кривой улыбкой. - И я не думаю, что ты достаточно веришь в наших потенциальных новых бесстрашных, Четыре. Эта система будет благосклонна только к тем, кто окажется самым стойким.

Я бросаю взгляд на Макса, ожидая, что он будет выглядеть незаинтересованным планом Эрика, но это не так. Он подается вперед, внимательно рассматривает увешанное пирсингом лицо Эрика, как будто что-то в нем вдохновило его.

- Интересная дискуссия, - говорит он. - Четыре, как ты сделаешь Бесстрашие лучше, если не с помощью более соревновательного обучения?

Я киваю головой, снова смотрю в окно. Ты не один из тех безумных, ищущих опасность дураков, сказала мне мать. Но Эрик хочет в Бесстрашие именно таких: безмозглых, ищущих опасность дураков. Если Эрик один из шпионов Джанин Метьюз, зачем Джанин способствовать тому, чтобы он предложил подобный план?

О. Все потому, что безмозглых, ищущих опасность дураков проще контролировать, ими легче управлять.

Очевидно.


Дата добавления: 2014-12-15; просмотров: 6 | Нарушение авторских прав




lektsii.net - Лекции.Нет - 2014-2021 год. (0.089 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав