Студопедия  
Главная страница | Контакты | Случайная страница

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

V. Мальчик, который не умел говорить 5 страница

Читайте также:
  1. A XVIII 1 страница
  2. A XVIII 2 страница
  3. A XVIII 3 страница
  4. A XVIII 4 страница
  5. Abstract and Keywords 1 страница
  6. Abstract and Keywords 2 страница
  7. Abstract and Keywords 3 страница
  8. Abstract and Keywords 4 страница
  9. BEAL AEROSPACE. MICROCOSM, INC. ROTARY ROCKET COMPANY. KISTLER AEROSPACE. 1 страница
  10. BEAL AEROSPACE. MICROCOSM, INC. ROTARY ROCKET COMPANY. KISTLER AEROSPACE. 2 страница

– Она вам доверяет, только вам и больше, как мне кажется, никому, – добавил директор клиники. – Но сейчас она чувствует себя в ваших глазах, как бы лучше выразиться…

– Грязной, – пришла ему на помощь доктор Рулен и, как подобает воспитанному человеку, на миг опустила глаза. – Потому что для нее вы, хотите верьте, хотите нет, в некотором роде святой.

У меня вырвался смешок, очень фальшивый. Я чувствовал себя идиотом, придурком, мне хотелось послать ко всем чертям эту парочку и крикнуть, что оба они только укрепили недоверие, которое я всю жизнь питал к психологам, психиатрам, психоаналитикам, священникам, колдунам и шаманам. Они смотрели на меня так, будто читали мои мысли и прощали их. Словно приклеенная улыбка так и не сошла с лица доктора Рулен.

– Если вам достанет терпения и, главное, если вы любите ее, она сможет восстановить свое душевное здоровье, как поправила физическое, – сказал директор клиники.

Я спросил их – потому что не знал, о чем еще спросить, – есть ли необходимость возвращаться в клинику.

– Скорее наоборот, – с улыбкой ответила доктор Рулен. – Она должна забыть про нас, забыть, что была здесь и что эта клиника вообще существует. Начать жизнь заново, с чистого листа. Полностью отличную от той, прошлой, то есть жизнь с человеком, который любит и уважает ее. С таким, как вы.

– Еще одна вещь, месье, – сказал директор, вставая и тем самым показывая, что наша беседа подходит к концу. – Вам это может показаться странным. Но она – да и все, кто большую часть жизни ищет укрытия в фантазиях, вечно что-то выдумывает, чтобы спрятаться от реальности, – сознает и нет, что творит. Граница между вымыслом и реальностью для них то стирается, то вновь возникает. Повторяю, иногда они сознают, что делают, а иногда нет. Вот вам мой совет: не старайтесь заставить ее принять действительность такой, как она есть. Помогайте ей, но не торопите события. Учиться жить по-новому придется долго, и это большой труд.

– Любое давление может сыграть отрицательную роль, вызвать ухудшение, – сказала доктор Рулен с загадочной улыбкой. – Она сама, своими силами должна постепенно вновь приспособиться, адаптироваться к реальной жизни.

Я не слишком хорошо понимал, о чем они оба толкуют, но не стал уточнять. Мне хотелось уйти, покинуть клинику и больше никогда не вспоминать о том, что я здесь услышал. Хотя и знал, что это невозможно. В поезде, по дороге в Париж, я совсем раскис. Меня грызла лютая тоска. Стоит ли удивляться, что скверная девчонка выдумала историю про Лагос? Разве всю жизнь она не выдумывала то одно, то другое? Но мне трудно было смириться с мыслью, что раны во влагалище и прямой кишке она получила от Фукуды, которого я ненавидел всеми фибрами своей души. Каким образом он покалечил ее? Щипцами или зубчатым вибратором, которые предлагают клиентам в «Шато Мэгуру»? Я знал, что эта картинка – голая Курико стоит на четвереньках, со вздутым после приема порошков животом, и выпускает очереди газов, потому что это зрелище и эти запахи вызывают эрекцию у японского гангстера – интересно, только у него одного, или он предлагал полюбоваться на нее еще и своим приятелям? – будет преследовать меня месяцы, годы, может, весь остаток жизни. Так вот что скверная девчонка считала – и с каким неуемным восторгом сказала мне об этом в Токио! – жизнью, наполненной до краев! И ведь сама позволяла проделывать с собой подобные вещи. Она была не только жертвой, но и соучастницей Фукуды. Значит, в душе у нее свило гнездо нечто столь же фальшивое и порочное, как и у мерзкого японца. Еще бы не казался ей святым придурок, который по уши влез в долги, чтобы она вылечилась и через некоторое время могла улизнуть с кем-нибудь побогаче и поинтереснее, чем бедный несмышленыш! И все-таки, несмотря на всю свою злость и возмущение, я хотел поскорее добраться до дома, чтобы увидеть скверную девчонку, прикоснуться к ней и дать понять, что люблю ее как никогда прежде. Бедняжка. Сколько она выстрадала. Чудо, что она вообще выжила. Я готов посвятить остаток своей жизни тому, чтобы вытащить ее из этого колодца. Идиот!

В Париже главной моей заботой стало, как скроить беспечную мину, чтобы скверная девчонка не догадалась, какие мысли бродят у меня в голове. Когда я вошел в квартиру, Илаль учил ее играть в шахматы. Она жаловалась на то, что игра слишком трудная и надо много думать, куда проще и веселей играть в шашки! «Нет, нет, нет, – настаивал писклявый голосок. – Илаль тебя научится». «Илаль тебя научит», – поправила она.

Потом мальчик ушел, и я, чтобы скрыть свое душевное состояние, сел за переводы и до самого ужина стучал на пишущей машинке. Так как стол в гостиной был завален моими бумагами, ужинали мы на кухоньке – там стоял маленький столик с двумя табуретками. Она приготовила омлет с сыром и салат.

– Что с тобой? – спросила она внезапно. – Ты какой-то странный. Может, ездил в клинику? Тогда почему ничего мне не рассказываешь? Какая-нибудь неприятная новость?

– Нет, наоборот, – заверил я. – С тобой все в порядке. Они сказали, что теперь тебе необходимо забыть и про клинику, и про доктора Рулен, и вообще про прошлое. Именно так они и сказали: ты должна про них забыть, чтобы выздоровление было полным.

По ее глазам я заметил: она знает, что я не говорю всю правду, но решила не приставать с расспросами. Мы пошли пить кофе к Гравоски. Наши друзья пребывали в страшном возбуждении. Симон получил предложение из США: пару лет поработать в Принстонском университете, занимаясь исследованиями по программе научного обмена с Институтом Пастера. Оба считали перспективу очень заманчивой: Илаль выучит в Нью-Джерси английский, Элена будет работать в городской больнице. Они уже начали наводить справки, даст ли ей больница Кошена отпуск без сохранения содержания на столь долгий срок. Ни о чем другом они сейчас говорить просто не могли, и мне вообще не пришлось открывать рта, я только слушал, вернее, притворялся, что слушаю, за что был им безмерно благодарен.

Последующие недели и месяцы я много работал. Надо было выплачивать долги по кредитам и что-то оставлять на прожитье – а теперь, когда мы поселились вдвоем, расходы выросли. Я соглашался на любые контракты, какие только подворачивались, а по вечерам – или рано утром – еще два-три часа трудился над переводом документов, полученных в агентстве господина Шарнеза, который, как обычно, старался мне помочь. Я мотался по Европе, работал на самых разных конференциях и конгрессах, таскал с собой переводы и по ночам в гостинице или пансионе стучал на портативной машинке. Обилие работы меня не пугало, и, по правде сказать, я был счастлив, потому что жил с любимой женщиной. Она, казалось, полностью выздоровела. Мы никогда не вспоминали ни про Фукуду, ни про Лагос, ни про клинику в Пти-Кламаре. Ходили в кино, иногда – слушать джаз в какой-нибудь сен-жерменский погребок, а по субботам ужинали в не слишком дорогом ресторане.

Единственная роскошь, которую мы себе позволяли, это спортивный зал. Мне казалось, что скверной девчонке он очень помогает, почему и записал ее в зал с теплым бассейном на улице Монтеня, и она охотно его посещала: несколько раз в неделю занималась аэробикой с тренером и плавала. Теперь, когда она умела плавать, бассейн стал любимым ее развлечением. Если меня не было дома, она засиживалась у Гравоски, которые наконец-то – Элена добилась разрешения на отпуск – готовились весной ехать в США. Иногда они брали скверную девчонку с собой в кино, на выставки или вели куда-нибудь ужинать. Илаль научил-таки ее играть в шахматы, правда, как и в шашках, на победу у нее шансов не было.

Однажды скверная девчонка сказала, что, раз она чувствует себя отлично – а это подтверждалось прекрасным внешним видом и вновь проснувшимся жизнелюбием, – то хотела бы подыскать себе работу, чтобы не сидеть сложа руки и вносить свой вклад в семейный бюджет. Ей больно смотреть, как я гроблю себя, забыв про сон и отдых. А она тем временем играет с Илалем или ходит в спортивный зал.

Однако стоило начать поиски работы, как снова всплыла проблема документов. У нее имелось три паспорта: просроченный перуанский, французский и английский, два последних – фальшивые. По сути, она считалась нелегалкой, а значит, на работу ее никто не возьмет. Особенно сейчас, когда в Западной Европе, и прежде всего во Франции, нарастает паранойя, связанная с наплывом иммигрантов из стран третьего мира. Правительства ужесточили порядок выдачи виз и преследовали иностранцев, которые не обзавелись разрешением на работу.

Английский паспорт с фотографией, на которой скверная девчонка благодаря макияжу совершенно на себя не похожа, был выдан на имя миссис Патриции Стюарт. По ее объяснению, после того как мистер Дэвид Ричардсон доказал, что она не развелась с предыдущим мужем, их английский брак признали недействительным – и она автоматически утратила английское гражданство. Еще один французский паспорт, «правильный», полученный ею в качестве супруги Робера Арну, она предъявлять побаивалась, потому что не знала, не заявил ли месье Робер Арну на нее в полицию и не начал ли против нее судебного дела, обвинив в двоемужии или еще в чем похуже. А вдруг он захотел отомстить? Фукуда добыл ей для африканских вояжей другой французский паспорт – помимо английского – на имя мадам Флоранс Милхаун. На фотографии она была совсем молодой и с прической, какой обычно никогда не носила. С этим паспортом она и прибыла в последний раз во Францию. Я опасался, что, если кто-то заинтересуется ею и копнет поглубже, ее вышлют из страны или применят еще более суровые санкции.

Короче, препятствие было вполне серьезным. Но тем не менее скверная девчонка продолжала поиски, звонила по объявлениям из «Эко», прежде всего в туристические и рекламные агентства, художественные галереи и компании, которые ведут дела с Испанией и Латинской Америкой и которым требуются сотрудники со знанием испанского языка. На мой взгляд, человеку со столь сомнительным статусом устроиться на постоянную работу практически невозможно, но я боялся ее разочаровать и поэтому, наоборот, ободрял и советовал не отчаиваться.

За несколько дней до отъезда Гравоски в Соединенные Штаты мы устроили им прощальный ужин в «Клозри де лила». Скверная девчонка долго рассказывала, как трудно найти такое место, куда возьмут не глядя на документы. И тут Элене пришла в голову мысль:

– А почему бы вам не пожениться? – Потом она повернулась ко мне: – У тебя ведь французское гражданство, правда? Значит, если ты на ней женишься, она тоже станет француженкой. Вот и все проблемы! Она получит полноценный французский паспорт.

Элена бросила идею мимоходом, даже в шутку, а Симон подхватил ее, посоветовав только не слишком торопиться, он, мол, должен непременно присутствовать на свадьбе – в качестве шафера. А так как во Францию они вернутся года через два, не раньше, то нам придется обождать. Если, конечно, не решим устроить свадьбу в Принстоне, в Нью-Джерси, и тогда он будет не только свидетелем, но еще и крестным. И т. д. и т. п. Когда мы вернулись домой, я полувсерьез сказал скверной девчонке, которая в этот момент раздевалась:

– А если нам последовать совету Элены? Она ведь права: поженимся – и все твои проблемы будут решены.

Она уже успела надеть ночную рубашку и повернулась ко мне, уперев руки в боки, насмешливо улыбаясь, похожая на задиристого петушка. В голосе ее прозвучала вся ирония, на какую она способна:

– Ты на самом деле предлагаешь мне выйти за тебя замуж?

– Ну вроде бы да, – попробовал отшутиться я. – Если ты, конечно, согласна. Исключительно для того, чтобы уладить вопрос с бумагами, с законом. А то, не дай бог, в один прекрасный день тебя вышлют из Франции как нелегалку.

– У меня есть привычка выходить замуж только по любви, – заявила она, при этом из глаз ее в мою сторону полетели стрелы, и она притопнула правой ногой. – Никогда не пойду замуж за невежу, который сделал мне предложение в столь грубой форме…

– Хочешь, я встану на колени и, положив руку на сердце, буду молить, чтобы ты стала моей обожаемой женушкой, на всю жизнь, – сказал я, смутившись и не понимая, шутит она по-прежнему или говорит серьезно.

Сквозь короткую кружевную рубашку просвечивали груди, пупок и темный треугольник. Рубашка открывала руки, плечи и доходила лишь до колен. Скверная девчонка уже распустила волосы. Лицо ее пылало. Видно, спектакль, который она взялась разыгрывать, давался ей нелегко. За спиной у нее горел ночник, так что вокруг всей фигуры образовался золотой ореол. Она выглядела очень соблазнительно, неотразимо – и я ее желал.

– Вот так и сделай, – приказала она. – Встань на колени, положи руку на сердце и произнеси самые лучшие красивости из своего репертуара. Может, и уговоришь.

Я встал перед ней на колени и попросил выйти за меня замуж. Потом принялся целовать ее ступни, лодыжки, колени, гладил ягодицы и сравнивал скверную девчонку с Девой Марией, с богинями Олимпа, говорил, что она красивее и соблазнительнее, чем Клаудиа Кардинале, Брижит Бардо и Катрин Денев, вместе взятые. Наконец я обнял ее за талию и повалил на кровать. Я ласкал и любил ее, она смеялась и шептала мне на ухо:

– Мне очень жаль, но я успела получить куда более завидные предложения, чем ваше, сеньор.

Каждый раз, когда мы занимались сексом, мне приходилось действовать очень осторожно, чтобы не причинить ей боли. На словах я верил, будто она чувствует себя лучше и лучше, но на самом деле со временем убедился, что это неправда и что раны у нее во влагалище вряд ли скоро заживут и всегда будут мешать нашим отношениям. Обычно я избегал входить в нее или двигался к цели с массой предосторожностей и притормаживал, едва заметив, что тело ее напрягается, а на лице появляется гримаса боли. Но даже так наше трудное – а порой и незавершенное – соитие доставляло мне безмерную радость. Ведь были еще руки и губы. Как у меня, так и у нее. И жизнь моя отныне обрела смысл – я с полным основанием чувствовал себя избранным среди смертных. Обычно она держалась в постели отчужденно, как и раньше, но порой словно оживала и пылко отвечала мне, тогда я говорил: «Тебе, конечно, не хочется в этом признаваться, но ты вроде бы чуточку меня полюбила». В ту ночь, когда мы, изнуренные, уже начали проваливаться в сон, я напомнил:

– А ведь ты так и не дала мне ответа, партизанка. Я раз пятнадцать, не меньше, делал тебе предложение. Скажи, ты выйдешь за меня замуж? Да или нет?

– Не знаю, – ответила она задумчиво и прильнула ко мне. – Я должна еще немного подумать.

Гравоски отбыли в Соединенные Штаты солнечным весенним днем, когда на парижских каштанах, буках и тополях проклюнулись первые зеленые листочки. Мы поехали провожать их в аэропорт «Шарль де Голль». Скверная девчонка обняла Илаля, и глаза ее наполнились слезами. Гравоски оставили нам ключи от своей квартиры, чтобы мы хотя бы изредка заглядывали туда и не позволяли пыли воцариться на всей территории. Они были для нас очень близкими людьми, единственными, с кем мы обрели душевную близость – в том смысле, как это понимают в Латинской Америке. Их не будет в Париже целых два года, и мы станем сильно скучать. Заметив, что скверная девчонка совсем сникла после прощания с Илалем, я предложил не возвращаться сразу домой, а сходить в кино. А потом я поведу ее ужинать на остров Сен-Луи в маленькое бистро, которое ей очень нравится. Она привязалась к мальчику, полюбила его, и, пока мы гуляли неподалеку от Нотр-Дам, медленно двигаясь в сторону бистро, я в шутку заметил, что, если ей захочется, мы, поженившись, усыновим ребенка.

– В тебе обнаружился материнский дар. Раньше я всегда считал, что тебе не хочется иметь детей.

– Когда я была на Кубе – ну, с этим команданте Чаконом, – я пошла и перевязала себе трубы, потому что он мечтал о ребенке, а меня эта мысль приводила в ужас, – ответила она сухо. – Теперь я раскаиваюсь.

– Можно усыновить, – решил я подбодрить ее. – Разве это не одно и то же? Ты сама видела, как славно живет Илаль с приемными родителями.

– Не уверена, что это одно и то же, – прошептала она, и я почувствовал, как в голосе ее снова промелькнули враждебные нотки. – Кроме того, я ведь еще не знаю, выйду за тебя или нет. Давай сменим тему. Ну пожалуйста!

Настроение у нее безнадежно испортилось, видимо, я невольно коснулся очень больной струны. Я попытался отвлечь ее и повел в собор, потому что самого меня, при том что я много лет прожил в Париже, его внутреннее убранство неизменно восхищало. В тот вечер впечатление было особенно сильным. Тускло светящаяся розоватая дымка окутывала камни Нотр-Дам. Громада казалась легкой благодаря совершенной симметрии всех частей – они изящно уравновешивали и поддерживали друг друга, так что ни одна не нарушала гармонии и не выпячивалась. Падавший на фасад прореженный свет навевал мысли о вековой истории и будил ассоциации, в голове всплывали какие-то смутные образы. Было много туристов с фотоаппаратами. Неужели это тот же собор, что на протяжении веков служил декорацией и сценой для многих исторических событий, тот же, что вдохновил Гюго на знаменитый роман, который я в детстве, живя у тетки Альберты в Мирафлоресе, зачитал до дыр? Да, тот же самый – но и другой, потому что он успел впитать в себя совсем недавние мифы, эхо недавних событий. Это прекраснейшее сооружение внушало ощущение стабильности и постоянства, казалось, будто оно ускользнуло от алчного и хваткого времени. Скверная девчонка слушала мои пылкие излияния, как слушают шум дождя, погрузившись в свои мысли. За ужином сидела понурая и раздраженная и почти ничего не ела. Перед сном она даже не пожелала мне спокойной ночи, словно я был виноват в том, что Илаль уехал. Два дня спустя мне пришлось на целую неделю уехать в Лондон. Рано утром, прощаясь, я сказал:

– Знаешь, мы можем пожениться или нет, как тебе угодно. Это не так важно. Но, прежде чем уехать, хочу сказать тебе одну вещь. За все свои сорок семь лет я никогда не был так счастлив, как в месяцы нашей с тобой совместной жизни. Ты подарила мне огромное счастье, и теперь я перед тобой в неоплатном долгу.

– Давай-ка поторапливайся, а то опоздаешь на самолет, и вообще ты мне надоел. – Она подтолкнула меня к двери.

Скверная девчонка по-прежнему хандрила и дни напролет раздумывала о чем-то своем. После отъезда Гравоски мне ни разу не удалось поговорить с ней по душам. Неужели ее так удручило расставание с Илалем?

Работа в Лондоне оказалась гораздо интереснее, чем на многих других конференциях и конгрессах. Название звучало банально, подобными формулировками часто пользуются по разным поводам: «Африка: импульс к развитию». Встреча проходила под эгидой Британского Содружества, Организации Объединенных Наций, Союза африканских стран и целого ряда независимых организаций. Но, в отличие от прежних мероприятий того же рода, здесь прозвучали по-настоящему важные доклады африканских политических лидеров, крупных промышленников и ученых. Они говорили о бедственном положении, в котором оказались бывшие французские и английские колонии после получения независимости, о тех трудностях, которые приходится преодолевать, чтобы урегулировать социальные процессы, наладить работу государственных институтов, покончить с милитаризмом и каудилизмом, интегрировать в гармоничное сообщество представителей многочисленных этнических групп и совершить экономический рывок. Ситуация почти во всех странах, представленных на конференции, была критической, и вместе с тем искренность и здравомыслие, с какими африканцы, в большинстве своем очень молодые, излагали суть проблем, производили сильное впечатление и будили надежды – наперекор трагической реальности. В основном мне приходилось переводить с французского на английский и наоборот, гораздо меньше я работал с испанским. Тема задела меня за живое и пробудила такой интерес, что я даже стал подумывать, а не провести ли хоть раз отпуск в Африке. Впрочем, я ни на минуту не забывал: по этому континенту разъезжала скверная девчонка, выполняя поручения Фукуды.

По сложившейся у нас привычке, если я отлучался из Парижа, мы разговаривали по телефону раз в два дня. Звонила она, потому что так выходило дешевле: гостиницы и пансионы обычно устанавливают грабительские тарифы на международные звонки. На сей раз я тоже оставил номер телефона гостиницы «Шорхем», расположенной в квартале Бейсуотер, но прошло двое суток, а звонка так и не было. На третий день я позвонил сам, очень рано, перед выходом в Институт Содружества, где проводилась конференция.

Скверная девчонка разговаривала, на мой взгляд, как-то странно. Отрывисто, уклончиво, раздраженно. Я испугался, решив, что вернулись прежние приступы паники. Но она заверила меня, что нет, что чувствует себя хорошо. Может, скучает по Илалю? Да, конечно, скучает. Ну а по мне она хоть капельку скучает?

– Погоди, сейчас соображу, – ответила она, и в тоне не слышалось даже намека на шутку. – Нет, если честно, то нет, пока не слишком.

Я повесил трубку, и на душе у меня остался неприятный осадок. Ладно, у всех бывают приступы неврастении, когда возникает потребность побрюзжать, чтобы показать, насколько опротивел тебе окружающий мир. У нее это пройдет. Минуло еще два дня. Звонка не было. В семь утра я сам набрал наш номер. Никто не ответил. Она никогда не отлучалась из дома в такую рань. Единственное объяснение – плохое настроение, – но почему? – и то, что она не желает со мной разговаривать, отлично зная, что звоню именно я. Вечером трубку опять никто не взял. Заснуть я не мог и за ночь раза четыре или пять набирал знакомые цифры. Долгие гудки неотступно звучали у меня в голове все последние сутки пребывания в Лондоне, наконец последнее заседание закончилось, и я помчался в аэропорт «Хитроу», чтобы лететь в Париж. Мрачные мысли сделали полет бесконечным, как и проделанный на такси путь от аэропорта «Шарль де Голль» до улицы Жозефа Гранье.

Было начало третьего ночи, моросил противный дождик. Я поднялся по лестнице и отпер дверь своей квартиры. Там царил мрак, было пусто, на кровати лежала записка, написанная карандашом на желтой бумаге в линейку, какую мы держали на кухне, чтобы помечать, что надо сделать днем. «Я устала играть роль мелкобуржуазной хозяйки дома, в которую тебе хотелось меня превратить. Это не по мне, и никогда я такой не стану. Очень благодарю тебя за все, что ты для меня сделал. Жаль, что так получилось. Береги себя и не слишком страдай, пай-мальчик».

Я разобрал чемодан, почистил зубы, лег в постель. И весь остаток ночи раздумывал, переливая из пустого в порожнее. Ты этого ждал, этого боялся, ведь так? Ты знал, что рано или поздно это случится, знал еще семь месяцев назад, в тот самый день, когда привез скверную девчонку сюда, в квартиру на улице Жозефа Гранье. Хотя малодушно старался отмахнуться от подобных мыслей, обмануть себя, убедить, что она наконец-то, после ужасной жизни с Фукудой, откажется от опасных похождений и покорно согласится разделить жизнь с тобой. Но ты ведь всегда знал – в самых потаенных глубинах своей души, – что мираж рассеется, едва она станет выздоравливать. Серое и скучное существование надоест ей, и как только восстановятся силы и уверенность в себе, как только схлынут угрызения совести и страх перед Фукудой, она тут же сумеет найти тебе замену – кого-нибудь поинтересней, побогаче и не такого зануду. И начнется новое приключение.

Едва в потолочном окне появился первый скудный свет, я встал, сварил кофе и отпер маленький сейф, где всегда хранил некоторую сумму на текущие расходы. Разумеется, она забрала все. Ладно, там, слава богу, денег было не так уж и много. Кто же стал счастливым избранником на сей раз? Когда и где они познакомились? Пока я мотался по командировкам, когда же еще. Может, в спортивном зале на улице Монтеня, где она занималась аэробикой и плавала в бассейне. Может, это один из тех плейбоев с накачанной мускулатурой, без капли жира, которые принимают ультрафиолетовые ванны, чтобы кожа всегда казалась загорелой, которые делают маникюр, массаж, холят свое волосатое тело. Неужели она уже спала с кем-то, пока разыгрывала передо мной спектакли и готовилась к побегу? Наверняка. И уж конечно новый кавалер не столь бережно обходится с ее травмированным влагалищем, как ты, Рикардито.

Я осмотрел квартиру – от скверной девчонки не осталось и следа. Она забрала все до последней булавки. Можно подумать, что никогда здесь и не жила. Я принял душ, оделся и вышел на улицу, спеша покинуть две с половиной комнатенки, где был счастлив как ни в одном другом месте – о чем сам сказал ей на прощанье – и где теперь – в очередной раз! – буду ужасно несчастлив. Но ведь ты заслужил это, перуанец, разве нет? Ведь решил же когда-то не отвечать на ее телефонные звонки, потому что знал: стоит дать слабину, дать волю своей упрямой страсти, все закончится так, как оно теперь и закончилось. Чему тут удивляться: случилось то, что и должно было, как ты понимал, случиться.

Занимался чудесный день, безоблачный, с нежарким солнцем. Весна наполнила улицы Парижа зеленью. В парках пылали цветы. Я несколько часов шагал по набережным, по Тюильри и Люксембургскому саду, а когда чувствовал, что вот-вот рухну от усталости, заворачивал в кафе и что-нибудь проглатывал. Ближе к вечеру я поужинал сэндвичем с пивом, потом пошел в кино, даже не поинтересовавшись, что там показывают. И заснул, едва опустившись в кресло, а проснулся, лишь когда вспыхнул свет. Ни одного кадра я, разумеется, вспомнить не мог.

На улице уже стемнело. Меня душила жуткая тоска, и я боялся разрыдаться. Ты не только умеешь говорить глупые красивости, но и способен все это чувствовать, Рикардито. Хотя правда, правда заключалась в том, что на этот раз мне не найти сил, чтобы, как в прошлые разы, всплыть на поверхность и жить, изображая, будто я вычеркнул из памяти скверную девчонку.

Я дошел по набережным Сены до далекого моста Мирабо, стараясь вспомнить первые строки стихотворения Аполлинера, повторяя их сквозь зубы:

 

Sous le pont Mirabeau

Coule la Seine

Faut-il qu'il m'en souvienne

De nos amours

Où après la joie

Venait toujours la peine?[100]

 

Я вполне хладнокровно, без всякого драматизма, решил, что, в конце концов, это вполне достойный способ умереть – прыгнуть в грязные воды Сены с моста, который прославлен модернистскими строками Аполлинера и проникновенным голосом Жюльетт Греко. Потом я, нарочно перестав дышать или наглотавшись воды, быстро потеряю сознание – а может, потеряю его, когда тело ударится о воду, – и смерть наступит мгновенно. Если ты не сумел уберечь единственную любовь своей жизни, не сумел удержать скверную девчонку, лучше вот так, разом, поставить точку, несмышленыш.

Дойдя до моста Мирабо, я промок до нитки, хотя дождя даже не заметил. Поблизости не было видно ни пешеходов, ни машин. Оказавшись на середине моста, я не раздумывая вскарабкался на металлические перила и уже готов был сигануть вниз – и клянусь, сделал бы это, – даже почувствовал удар ветра в лицо, но тут две огромных руки схватили меня за ноги и рванули назад – я повалился на спину, на асфальт.

– Fais pas le con, imbécile![101]

Это был клошар, от которого воняло вином и грязью, клошар, с головой закутанный в дождевик. Огромная борода была неопределенно серого цвета. Я еще не успел подняться, как он сунул мне прямо в рот горлышко бутылки и заставил выпить глоток чего-то горячего и крепкого, и у меня сразу заухало внутри. Перекисшее вино, уже превратившееся в уксус. Тошнота подступила к горлу, но меня не вырвало.

– Fais pas le con, mon vieux![102] – повторил он.

Я увидел, как он резко повернулся и, качаясь, побрел прочь, размахивая бутылкой кислого вина. Я уже знал, что никогда не забуду его распухшую рожу, вылупленные и налитые кровью глаза, хриплый голос – человеческий голос.

Я пешком вернулся на улицу Жозефа Гранье, смеясь над самим собой, переполненный чувством благодарности и восхищения этим пьяным бродягой с моста Мирабо, спасшим мне жизнь. Я прыгнул бы в реку, прыгнул бы, если бы не он. А теперь вот называл себя последним идиотом и придурком. К тому же я начал чихать. Весь этот дешевый спектакль кончится простудой. Падая на асфальт, я ушиб спину, у меня болели кости, мне хотелось поскорее лечь в постель – чтобы проспать остаток ночи и остаток жизни.

Открывая дверь квартиры, я заметил лучик света и в два прыжка пересек гостиную. Потом замер в двери спальни. Скверная девчонка стояла ко мне спиной и примеряла перед зеркалом на комоде наряд арабской танцовщицы, который я купил ей в Каире и который она до сих пор, кажется, ни разу не надевала. Она не могла не слышать, что я пришел, но даже не обернулась, не посмотрела, словно комнату посетило привидение.

– Что ты тут делаешь? – закричал я, вернее прорычал, не в силах переступить порог, понимая, что голос мой звучит очень и очень странно, как у человека, которого душат.

Совершенно спокойно, как будто ничего особенного не случилось, как будто ничего обычнее этой сцены и быть не может, скверная девчонка – полуодетая, вся в каких-то оборках, с висящими на животе не то ремешками, не то цепочками, – искоса глянула на меня и улыбнулась.

– Я передумала. Так что принимай обратно. – Она говорила таким тоном, словно это была салонная шутка. И тут же, переключаясь на куда более важные вещи, указала на платье и объяснила: – Оно мне было великовато, зато теперь в самый раз. Ну как?

Я не мог вымолвить ни слова. В беспамятстве кинулся на нее и со всей силы ударил по лицу. В ее глазах вспыхнул ужас, она согнулась, ухватилась за комод, потом упала на пол, и я услышал, как она сказала, а может, крикнула, не теряя при этом самообладания, с какой-то прямо-таки театральной невозмутимостью:

– Еще немного – и ты научишься обращаться с женщинами, Рикардито.




Дата добавления: 2015-09-10; просмотров: 37 | Поможем написать вашу работу | Нарушение авторских прав

II. Партизан 5 страница | II. Партизан 6 страница | II. Партизан 7 страница | II. Партизан 8 страница | II. Партизан 9 страница | II. Партизан 10 страница | II. Партизан 11 страница | V. Мальчик, который не умел говорить 1 страница | V. Мальчик, который не умел говорить 2 страница | V. Мальчик, который не умел говорить 3 страница |


lektsii.net - Лекции.Нет - 2014-2024 год. (0.018 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав