Студопедия  
Главная страница | Контакты | Случайная страница

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Должник веков и мира

Читайте также:
  1. II. АРХИТЕКТУРА ЗАПАДНОГО И ВОСТОЧНОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
  2. V Должник веков и мира
  3. Античная и средневековая демократия
  4. Аристотеля в космологии, увековеченная его авторитетом, надолго задержала развитие
  5. В Нем была жизнь, и жизнь была Свет Человеков.
  6. Вековечный конфликт или
  7. Во тьме веков
  8. ВОЗЗРЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВЫХ ЮРИСТОВ
  9. Возникновение средневековой Габсбургской монархии и социально-политическое развитие Чехии в 1526-1620 гг.
  10. Вопрос Народное поэтическое творчество Раннего Средневековья. Кельтский (ирландский) эпос. Англосаксонская поэма «Сага о Беовульфе».

Мы привыкли говорить по-английски, что являемся «heirs of the ages», т. е. «наследниками веков». Две войны и великий экономи­ческий кризис несколько поубавили нашу былую самоуверен­ность, но эти потрясения, конечно, не прибавили нам чувства долга перед прошлым. Восточные народы поворачивают монету другой стороной: они — должники веков. Многое из того, что на Западе называют культом предков, — не совсем культ, и уж вовсе не предков, а ритуальное признание великого долга человека пе­ред всем, что было прежде. Более того, человек не только долж­ник прошлого; каждый день любой его контакт с другими людь­ми увеличивает его долг в настоящем. В своих повседневных решениях и поступках он должен руководствоваться этим долгом. И это — основная отправная точка его поведения. Из-за того, что на Западе люди крайне мало внимания уделяют своему долгу пе­ред миром и проявленной им заботе о них об их воспитании, бла­гополучии и даже самому факту своего появления на свет, япон­цы считают наши мотивации несовершенными. Добродетельные японцы не говорят, как мы в Америке, что они никому ничего не должны. Они не отказываются от прошлого. Справедливость оп­ределяется в Японии как понимание человеком своего места в длинной цепочке взаимных долгов, связывающих воедино и его предков, и его современников.

Очень просто заявить на словах об этом различии между Вос­током и Западом, но очень сложно разобраться, к каким послед­ствиям в жизни оно приводит. До тех пор, пока мы не поймем от­личия Японии от нас в этом отношении, мы не сможем постичь тайны ни ставшей привычной для нас во время войны высокой самоотверженности японцев, ни их большой раздражительности в ситуациях, когда она кажется нам неуместной. Положение дол­жника может очень быстро вызвать у человека большое раздражение, и японцы доказывают это. Оно также сопряжено с боль­шой ответственностью.

И у китайцев, и у японцев есть много слов со значением «обя­занности». Слова эти — не синонимы, специфику их невозмож­но передать буквальным переводом на английский язык, посколь­ку выражаемые ими представления чужды нам. Для обозначения понятия «обязанности», включающего все долги человека— от самого большого до самого малого, японцы используют слово он139. Они переводят его на английский язык целым рядом слов, начиная с obligations (обязанности) и loyalty (верность) и kindness (доброта) и love (любовь), но в таких переводах искажается смысл японского слова. Если бы оно действительно означало любовь или даже обязанность, то японцы определенно могли бы говорить об он по отношению к своим детям, но для них такое употребление слова невозможно. Не означает оно и верности — понятия, для выражения которого в японском языке использу­ются другие слова, никоим образом не синонимичные он. Во всех случаях его употребления слово он означает «груз», «долг», «бремя», которые человек старается нести насколько можно луч­ше. Человек получает он от вышестоящего, и акт принятия он от кого-либо, не занимающего определенно более высокого или по крайней мере равного с ним положения, вызывает у него непри­ятное чувство унижения. Когда японцы говорят: «Я несу его он», — это означает: «У меня есть бремя обязанности перед ним»; они называют этого кредитора, этого благодетеля своим «чело­веком он».

«Помнить о чьем-то он» может означать простое выражение чувства взаимной преданности. В этом смысле слово употребле­но в небольшом рассказе «Не забывать об он», помещенном в японской хрестоматии для учеников второго класса начальной школы. Это рассказ, предназначенный для чтения малышам на

уроках этики.

«Хати — умный пес. Вскоре после его появления на свет чужой человек взял его к себе и полюбил как собственного ребенка, Бла­годаря этому его слабый организм быстро окреп, и, когда утром хозяин отправлялся на работу, пес провожал его до остановки трамвая, а вечером, незадолго до возвращения хозяина домой, он снова отправлялся на остановку, чтобы встретить его.

Пришла пора, и хозяин умер. Неизвестно, знал ли об этом Хати или нет, но он продолжал каждый день искать его. Прихо­дя на привычное место, он стремился отыскать в толпе выходя­щих из трамвая своего хозяина.

Так шли дни и месяцы. Прошел год, прошло два, прошло три, и даже когда прошло десять лет, фигуру старого Хати, все еще ищущего своего хозяина, можно было видеть каждый день на остановке».

Мораль этого маленького рассказа такова: верность — только иное название для любви. Сын, проявляющий глубокую заботу о своей матери, может сказать, что не забывает о полученном от матери он, и это означает, что он привязан к ней со всей просто­душной преданностью Хати своему хозяину. Однако термин прежде всего относится не к его любви, а ко всему тому, что мать сделала для него, когда он был ребенком, к ее жертвам, когда он был мальчиком, ко всему тому, что она сделала в его интересах, когда он стал взрослым человеком, ко всему тому, чем он обязан ей просто самим фактом своего существования. Он предполагает возвращение этого долга и поэтому означает любовь. Первичное же его значение — долг, но для нас любовь — это то, чем мы де­лимся свободно и что не обременено обязанностями.

Он всегда означает эту безграничную преданность, когда сло­вом пользуются для выражения первого и самого большого долга японца — его «императорского он». Это долг императору, который следует принимать с бесконечной благодарностью. Японцы счи­тают, что невозможно быть довольным своей страной, своей жиз­нью, своими большими и малыми делами, не думая также посто­янно об этих милостях. Во все времена японской истории среди живых людей, по отношению к которым у японца существовало чувство долга, конечной фигурой являлась та личность, которая находилась на высшей позиции его социального горизонта. В разные периоды ею становились местные сеньоры, феодальные князья и сёгун. Сегодня это — император. Важно не то, кем была эта занимавшая высшую позицию личность, а само многовеко­вое существование принципа примата в японском обыкновении «помнить об он». Япония Нового времени использовала все сред­ства для сосредоточения этого чувства на императоре. Импера­торский он каждого японца приумножался благодаря любым его житейским пристрастиям: каждая сигарета, выданная во время войны от имени императора находившимся на передовых пози­циях солдатам, лишний раз подчеркивала этот он каждого из них; маленький глоток сакэ, скупо предоставленный перед боем, еще более увеличивал императорский он. Японцы заявляли, что каж­дый летчик-камикадзе на самолете-смертнике оплачивал свой императорский он; они утверждали, что все солдаты, погибшие до последнего при обороне одного из тихоокеанских островов, зая­вили, что оплачивают свой безграничный он императору.

У человека есть также они перед менее значительными, чем император, людьми. Существует он, полученный от родителей. Он составляет основу знаменитой восточной сыновней почтительности, отводящей родителям стратегическое положение выс­шего авторитета для детей. Эта почтительность выражается в ка­тегориях долга, который дети обязаны вернуть родителям и стре­мятся это сделать. Именно поэтому дети должны энергично и послушно трудиться, но не так, как в Германии, — другой стра­не с высоким родительским авторитетом, — где родителям, до­бивающимся повиновения детей и старающимся укрепить его, приходится тратить много сил. Японский вариант восточной сыновней почтительности очень реалистичен, у японцев есть по­словица о получаемом человеком от родителей он, которую в вольном переводе можно передать так: «Только став сам родите­лем, человек поймет, каков его долг перед собственными роди­телями». То есть родительский он — это реальная повседневная забота об отце и матери. Ограничение японцами культа предков родителями и живущими в памяти человека близкими родствен­никами приводит к тому, что этот акцент на реальной зависи­мости в детстве становится очень мощным элементом их мыш­ления, хотя, конечно, для любой культуры является крайне банальным, что каждый человек когда-то был беспомощным ребенком, не способным выжить без родительской заботы о нем; до тех пор, пока он не повзрослел, они предоставляли ему кров, пищу и одежду. Японцы убеждены, что американцы преумень­шают значение всего этого и что, как говорит один японский писатель, «в Соединенных Штатах помнить об он родителям -это чуть больше, чем быть добрым к вашим отцу и матери». Никто не может передать свой он детям, но самоотверженная забота человека о своих детях - это возвращение своим родите­лям долга тех дней, когда ты сам был беспомощным. Человек частично оплачивает он собственным родителям, проявляя, как и они, такое же доброе отношение к своим детям и уделяя мно­го внимания их воспитанию. Обязанности перед детьми просто принадлежат к категории «он своим родителям».

Существует также особый он своему учителю и своему хозяи­ну (нуси). И тот и другой помогали человеку встать на ноги, и по отношению к ним у него есть он, который в будущем заставит его откликнуться на их просьбу в тяжелые для них дни или оказать после их смерти содействие их, возможно еще юному родствен­нику. Оплата, вероятно, растянется на многие годы, и время не сократит долг. С годами он скорее возрастет, чем убудет. Накап­ливаются своего рода проценты. Он кому-то - серьезное дело. Японская пословица говорит: «Никто никогда не оплатит одной десятитысячной он». Это тяжелое бремя, и «власти он» по спра­ведливости всегда отдается предпочтение перед чисто личными интересами человека.

Гладкое функционирование этики долга зависит от умения каждого человека считать себя большим должником, не испыты­вая слишком большого раздражения при оплате висящего на нем бремени долгов. Мы уже видели, насколько совершенно были организованы иерархические механизмы в Японии. Связанные с ними обыкновения старательно преследовали цель создания для японцев возможности уважительного отношения к своему мо­ральному долгу в немыслимой для западного ума степени. До­биться этого легче тогда, когда на старших смотрят как на доб­рожелателей. Японский язык дает интересное свидетельство подлинного наделения старших «чувством любви» к своим под­чиненным. По-японски «любовь» — аи, и именно это слово по­казалось миссионерам минувшего века единственным японским словом, пригодным для передачи христианской концепции люб­ви. Они воспользовались им при переводе на японский язык Биб­лии для обозначения Божественной Любви к человеку и челове­ческой любви к Богу. Но в точном смысле слова ай — это любовь старшего к зависящим от него. Западному человеку, вероятно, может показаться, что это слово означает «патернализм», но в японском употребляли его значение шире. Именно им передает­ся чувство привязанности. В современной Японии слово ай все еще используется в этом узком смысле адресуемой сверху вниз любви, но, может быть, отчасти под влиянием его употребления христианами и, несомненно, под воздействием усилий официаль­ных властей по ликвидации кастовых различий его можно упот­реблять сегодня также и для обозначения отношений между рав­ными.

Несмотря на все культурные облегчения, в Японии тем не ме­нее существует счастливое обстоятельство, позволяющее без вся­кой обиды «нести он». Людям не нравится обременять себя дол­гом благодарности, связанным с он. Они всегда говорят, что «человека заставляют нести от, и часто самым точным перево­дом этих слов будет «взваливать на другого» (imposing upon another), хотя в Соединенных Штатах «взваливать» (imposing) значит требовать чего-то от другого человека, а в Японии — дать ему что-то или сделать ему одолжение. Случайные одолжения от довольно чужих людей вызывают большое раздражение, посколь­ку с соседями и теми людьми, с которыми японец имеет давние иерархические связи, он хорошо знаком, и у них существуют сложные отношения он. Но в общении с просто знакомыми и почти одинаковыми с ними по статусу людьми японцы начина­ют нервничать. Им не хотелось бы оказаться в ловушке он со все­ми ее последствиями. Пассивность японской уличной толпы во время несчастного случая объясняется не только ее безынициативностью. Она — свидетельство того, что любое не соответству­ющее установленным нормам вмешательство заставило бы полу­чателя помощи нести он. Один из самых известных законов домэйдзийских дней гласил: «При возникновении ссоры или спора не следует без необходимости вмешиваться в них», и человек, пришедший в такой ситуации на помощь другому без явного его согласия, подозревается в неоправданном корыстном злоупотреб­лении. Превращение получателя помощи в большого должника заставляет его не стремиться воспользоваться этой выгодной для себя ситуацией, а проявлять осторожность. Японцев, особенно в неформальных ситуациях, крайне тревожит возможность попада­ния в ловушку он. Даже предложение сигареты человеком, с ко­торым прежде не поддерживалось никаких отношений, ведет к дискомфорту, и вежливой формой благодарности в этом случае могут стать слова: «Как я себя скверно чувствую (кинодоку)». Один японец сказал мне: «Легче признаться, как скверно вы себя, чув­ствуете. Вы никогда не подумали хоть что-то сделать для челове­ка, и поэтому вам стыдно получать от него он». Поэтому слово кинодоку переводится иногда как «спасибо» (thank you), т. е. в дан­ном случае за сигарету, иногда как «извините» (I'm sorry), т. е. за то, что я становлюсь Вашим должником, иногда как «я чувствую себя подлецом» (I feel like a heel), т. е. «этим актом милосердия Вы сразили меня». Слово означает все это и ничего.

У японцев существует много способов выражения благодарно­сти и чувства неловкости от получения он. Наименее двусмыслен­ный из них — принятое в современных городских универмагах слово, переводимое как «Ох, какая это трудная вещь» (Oh, this difficult thing) — аригато. Японцы обычно утверждают, что это слово - «трудная вещь» — относится к большой и редкой милос­ти, оказываемой покупателем магазину своей покупкой. Это ком­плимент. Его произносят также тогда, когда получают подарок и еще в бессчетном количестве случаев. Другие столь же распрост­раненные для выражения благодарности слова связаны, как и ки­нодоку, с трудностями, возникающими при получении он. Лавоч­ники, имеющие собственные магазины, особенно часто говорят буквально следующее: «О, на этом не кончается» (сумимасэн), т. е. «я получил от Вас он, но при современных экономических поряд­ках я никогда не смогу расплатиться с Вами; извините, что я на­хожусь в таком положении»..На английский сумимасэн переводит­ся как «thank you» («спасибо»), «I'm grateful» («благодарю») или «I'm sorry» («извините»), «I apologize» («извините»). Вы предпоч­тете это слово всем другим выражениям благодарности, напри­мер, тогда, когда кто-то припустится за вашей шляпой, унесен­ной на улице ветром. Во время ее возвращения вам учтивость требует, чтобы вы признали внутреннюю неловкость при ее полу­чении: «Он предлагает мне он, но я никогда его прежде не видел. У меня никогда не было возможности предложить ему он первым. Это — моя вина, но будет лучше, если я принесу ему свои извине­ния. Сумимасэн — наверное, самое популярное в Японии слово для выражения благодарности. Я скажу ему, что признаю получение от него он и не считаю наши отношения закончившимися с воз­вращением моей шляпы. Но что я могу сделать? Ведь мы же чу­жие».

Аналогичное отношение к долгу, и даже еще более четко офор­мленное, проявляется в другом слове для выражения благодарно­сти — катадзикэнай, передаваемом иероглифом со значением «обида, оскорбление» (insult), «потеря лица, престижа» (loss of face). Оно означает и «мне обидно» (1 am insulted), и «благодарю» (I am grateful). В полном словаре японского языка отмечается, что, употребляя это слово, вы заявляете о том, что вам стыдно и обид­но получать эту необычайную милость, поскольку вы недостой­ны ее. Этой фразой вы откровенно признаетесь в своем чувстве стыда от получения он, а стыд, хадзи, как мы убедимся в дальней­шем, переживается в Японии остро. Слово катадзикэнай — «мне обидно» — все еще употребляется консервативно мыслящими ла­вочниками для выражения благодарности своим покупателям, а покупатели пользуются им, справляясь о стоимости своих поку­пок. Это слово постоянно встречается на страницах домэйдзийских повестей. Красивая девушка из низшего сословия, служащая при дворе и избранная господином в наложницы, говорит ему ка­тадзикэнай, т. е. «мне стыдно, ведь я недостойна принять этот он; благодарю Вас за Вашу милость». Или самурай, избавленный вла­стями от наказания, говорит катадзикэнай, что означает: «приняв этот он, я теряю престиж; он не для меня — человека столь скром­ного положения; извините, покорно благодарю».

Эти слова лучше, чем любые общие заключения, говорят о «власти он». Человек постоянно носит он с двойственным чув­ством. При строго структурированных отношениях в обществе, продиктованное им тяжелое бремя долга часто заставляет чело­века, оплачивая он, выплескивать все накопившееся в его душе. Ведь трудно быть должником, и раздражение легко вырывается наружу. Как это бывает, ярко показано в знаменитой повести «Боттян»140 одного из самых известных романистов Японии Сосэки Нацумэ141. Герой повести Боттян — молодой человек из То­кио, преподающий впервые в жизни в школе маленького провин­циального городка. Он очень быстро понимает, что презирает большинство своих коллег-учителей, и, конечно же, не ладит с ними. Но есть один симпатичный ему молодой учитель, и однажды, когда они были не в школе, этот новообретенный друг, про­званный им Дикобразом, угостил его стаканом воды со льдом, заплатив за него полтора сэна142, т. е. почти одну пятую цента.

Вскоре после этого другой учитель сообщил Боттяну, что Ди­кобраз пренебрежительно отозвался о нем. Боттян верит словам возмутителя спокойствия, и его тут же начинает тревожить мысль о полученном им от Дикобраза он:

«Носить он, полученный от такого человека даже из-за пустя­ка, вроде воды со льдом, оскорбительно для моей чести. Один сэн или полезна — неважно, все равно из-за этого он я не могу уме­реть спокойно... Что я, не отказываясь, принимаю от кого-то он — это мое дело, значит, я считаю его порядочным и приличным че­ловеком. Вместо того чтобы настоять на том, что я сам заплачу за мою воду со льдом, я принял он и поблагодарил его. А это — признательность, которую невозможно купить ни за какие день­ги. У меня нет ни звания, ни чина, но я — независимый человек, а для независимого человека принять он значит много больше, чем отдать миллион иен за него. Я позволил Дикобразу потратить полтора сэна на меня и поблагодарил его за это, что значительно дороже, чем миллион иен»143.

На следующий день он бросает полтора сэна на стол Дикоб­раза, ибо, только освободившись от он за стакан воды со льдом, может приступить к решению последней проблемы в их отноше­ниях — оскорбившему его замечанию. Может вспыхнуть потасов­ка, но прежде всего нужно устранить он, поскольку для него боль­ше нет места в отношениях между друзьями.

С такой же острой восприимчивостью к мелочам, с такой же болезненной уязвимостью можно встретиться и в американских отчетах о подростковых бандах или в историях болезни невро­тиков. Но для японцев это — добродетель. Они сами считают, что немногие из них отважились бы поступить столь же решитель­но, ведь слабых людей, конечно, много. Японские критики, пи­савшие о Боттяне, характеризуют его как «вспыльчивого, крис­тально чистого, любящего правду человека». Сам автор книги отождествляет Боттяна с собой, и критики действительно все­гда находят в главном герое самого автора. Особенно важно в этой истории то, что получивший он может избавиться от поло­жения должника, лишь признав свою благодарность достойной «миллиона иен» и ведя себя соответствующим образом. Он мож­но принять только от «приличного человека». В гневе Боттян свой он Дикобразу противопоставляет он, полученному им дав­но от своей старой служанки. Та была слепо привязана к нему, переживала, что никто из остальных членов семьи не ценит его. Она часто тайком дарила ему сласти и цветные карандаши, а однажды дала ему три иены. «Ее неустанное внимание ко мне тронуло меня до глубины души». Хотя он и был «обижен» ее предложением трех иен, но принял их взаймы и потом так и не вернул. Но, говорит он сам себе, «я считаю ее частью самого себя», и чувства он к ней и к Дикобразу у него различны. Эти слова — ключ к реакции японцев на он: они с более или менее смешанным чувством могут выносить его, пока «человек он» действительно является «своим»: он зафиксирован в «моей» иерархической схеме, или он делает для меня что-то, что, я ду­маю, могу сделать сам, например, возвращает мне мою унесен­ную ветром шляпу, или это человек, которым я восхищаюсь. При отсутствии такой идентификации он становится гноящей­ся раной. Однако обычно связанное с ним чувство долга — это добродетель, вызывающая раздражение.

Всякий японец знает, что слишком обременительный он при каких-нибудь обстоятельствах приводит к беде. Хороший пример этого представлен в «Службе консультаций» в последнем номере «Токийского психоаналитического журнала». Она — своего рода «Советы несчастным в любви» и самый интересный в журнале раздел. Предложенный совет вряд ли можно назвать фрейдист­ским, но он абсолютно японский. Пожилой мужчина, прося дать ему совет, написал следующее.

«Я — отец троих сыновей и одной дочери. Моя жена умерла шестнадцать лет тому назад. Из жалости к своим детям я не же­нился снова, и они отнесли это к моим достоинствам. Сегодня все мои дети состоят в браке. Восемь лет назад, после женитьбы моего сына, я ушел в дом через несколько кварталов от моего. Стесняюсь сказать, но три года я играл в любовь с «девушкой в темноте» (кон­трактной проституткой в публичном доме). Она рассказала мне о себе, и я пожалел ее. За небольшую сумму денег купил ей свобо­ду, ввел ее в свой дом, обучил этикету и держал как служанку. Она оказалась очень ответственной и поразительно бережливой. Од­нако мои сыновья и невестки, и моя дочь, и зять презирают меня за это и считают чужим человеком. Я не виню их, в этом — моя вина.

Родители девушки, очевидно, не понимали ситуации, и, ког­да пришло время выдавать дочь замуж, написали ей, предлагая вернуться домой. Я встретился с ними и объяснил ситуацию. Это очень бедные люди, но не вымогатели. Они пообещали мне счи­тать дочь умершей и согласились на дальнейшее пребывание ее в нынешнем положении. Сама она хочет оставаться со мной до моей смерти. Но я в возрасте отца, а она — дочери, и поэтому иногда мне хочется отправить ее домой. Мои дети считают, что она охотится за моим имуществом.

Я хронически болен и думаю, мне осталось год-два жизни. Был бы очень благодарен за подсказку, что мне делать. В зак­лючение хочу отметить, что, хотя девушка и была когда-то «де­вушкой в темноте», объяснялось это ее тяжелым материальным положением. У нее добрый характер, а ее родители — не вымо­гатели».

Японский врач считает эту историю подлинным примером слишком тяжелого бремени он, возложенного стариком на своих детей. Он заявляет:

«Вы описали обычный случай... Позвольте мне предваритель­но отметить: при чтении вашего письма я пришел к выводу, что вы хотите получить от меня желательный для вас ответ, и это вынуждает меня возразить вам. Я, конечно, высоко ценю Ваше долгое воздержание от брака, но Вы воспользовались им для того, чтобы заставить своих детей нести он, а также чтобы оправдать себя в Вашем сегодняшнем поведении. Это мне не нравится. Я не обвиняю Вас во лжи, но вы — человек с очень слабым харак­тером. Вероятно, было бы лучше, если бы Вы объяснили Вашим детям, что Вам нужно жить с женщиной, — если Вы действитель­но не могли обойтись без нее, — и не заставляли бы их нести он (из-за того, что Вы не женились). Дети, естественно, настроены против Вас, потому что Вы ставите акцент на этом он. В конце концов, сексуальные желания у людей не исчезают, и Вы не в состоянии избавиться от них. Но человек пытается победить же­лание. Ваши дети ожидали этого от Вас, так как предполагали, что Вы соответствуете их идеальному представлению о Вас. Но они обманулись, и я могу понять их чувства, хотя они и эгоистичны. Они женаты или замужем и сексуально удовлетворены, отрицать за своим отцом право на это — эгоизм с их стороны. Вы думаете так, а Ваши дети — иначе (как я описал выше).

Вы говорите, что девушка и ее родители — хорошие люди. Так Вам хочется думать. Известно, что добро и зло в людях проявля­ются в зависимости от обстоятельств, ситуации, и нельзя сказать, что они «добрые люди» только потому, что в данный момент не ищут какой-то выгоды. Мне кажется, родители девушки — пол­ные дураки, если согласны, чтобы она была наложницей мужчи­ны до его смерти. Если же они собираются признать свою дочь наложницей, то должны искать какую-то выгоду в этом. Только Ваша фантазия позволяет Вам смотреть на это иначе.

Меня не удивляет беспокойство Ваших детей по поводу инте­реса родителей девушки к Вашей собственности; я думаю, на са­мом деле они правы. Девушка молода и, возможно, не думает об этом, но ее родителям следовало бы.

У Вас есть два возможных пути:

 

1) как «совершенному человеку» (т. е. как человеку, для кото­рого не существует ничего невозможного) порвать с девушкой и расплатиться с ней. Но мне кажется, что Вы не в состоянии по­ступить так: ваши чувства к ней не позволят Вам сделать это;

2) «стать опять обыкновенным человеком» (отказаться от пре­тензий) и разрушить иллюзию детей о Вас как об идеальном че­ловеке.

Что же касается Вашей собственности, то немедленно напи­шите завещание и обозначьте в нем доли девушки и детей.

В заключение напомню Вам, что Вы стары и впадаете в дет­ство, о чем я могу судить по Вашему почерку. Ваше мышление скорее эмоционально, чем рационально. Хотя вы и говорите о желании уберечь девушку от подонков, она нужна Вам вместо матери. Не думаю, что брошенный матерью ребенок в состоянии выжить, и поэтому рекомендую Вам избрать второй путь».

В этом письме есть кое-какая информация об он. Личность, не­когда вставшая на путь навязывания слишком тяжелого бремени он своим детям, только на собственный страх и риск может ме­нять свой курс поведения. Ей следует знать, что она пострадает от этого. К тому же, независимо от того, во сколько обошелся он детям, она не может считать, что все уже отдала: ошибочно ссы­латься на это для «оправдания себя в Вашем сегодняшнем пове­дении». Дети, «естественно», раздражены; поскольку отец зате­ял нечто непосильное для него, он их предал. Глупо отцу строить иллюзии, будто только его полная самоотдача своим детям в те дни, когда они Нуждались в его заботе, заставит их во взрослом возрасте проявлять необычайную заботу о нем. Вместо этого они чувствуют лишь лежащий бременем на их плечах он и, «естествен­но, настроены против Вас».

К ситуации подобного рода американцы относятся иначе. Мы считаем, что отец, посвятивший себя оставшимся без ма­тери детям, заслуживает в поздние годы жизни теплого места в их сердцах, а не слов «дети, естественно, настроены против Вас». Для оценки японского понимания ситуации мы можем, однако, взглянуть на нее как на своего рода финансовую сдел­ку в той области, которая является предметом нашего сравни­тельного анализа. Вполне возможно, что отцу, давшему деньги в долг своим детям в виде формальной сделки и с обязатель­ством их вернуть с процентами, мы скажем: «дети, естествен­но, настроены против Вас». Точно так же мы можем понять, почему берущий сигарету говорит о своем «стыде», вместо того чтобы сказать просто «спасибо». Мы можем понять возмуще­ние японцев, когда они говорят, что один человек заставляет другого нести он. Мы можем, по крайней мере, найти ключ к объяснению чрезмерного преувеличения Боттяном его долга за стакан воды со льдом. Но не в обычае американцев прилагать эти финансовые критерии к случайному угощению содовой, или к многолетней верности отца своим лишившимся матери детям, или к преданности столь верного, как Хати, пса. А япон­цы поступают так. Любовь, доброта, милосердие, которые мы ценим ровно настолько, насколько они свободны, в Японии непременно должны иметь свои путы. И любые проявления чувства, будучи приняты другим человеком, превращают его в должника. Как говорит их пословица, «нужно быть (очень) ве­ликодушным от природы, чтобы принять он».

VI


Дата добавления: 2015-09-10; просмотров: 10 | Нарушение авторских прав

Задание: Япония | Японцы в войне | Занимать должное место | Очищение своего имени | Круг человеческих чувств | Дилемма добродетели | Самодисциплина | Ребенок учится | Япония после капитуляции | Глоссарий |


lektsii.net - Лекции.Нет - 2014-2020 год. (0.03 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав