Студопедия  
Главная страница | Контакты | Случайная страница

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Занимать должное место

Читайте также:
  1. B) Писание, место власти Божией, источник надежды
  2. III. Занимать должное место
  3. Rule # 1Чтобы задать вопрос в английском языке вспомогательный глагол нужно поставить на первое место
  4. А.Н. Игнатович.] Сутра о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы и ее место в истории буддизма на Дальнев Востоке
  5. Автоматические прачечные вместо индивидуальных стиральных машин
  6. Анализ SWOT местоположения
  7. Ашрам - место, где проживают учитель и его ученики. Ашрамом часто называют хижину, в которой обитает отшельник.
  8. Бессилие вместо выученной беспомощности
  9. В иерархии человеческих потребностей ключевое место занимает, пожалуй, потребность в определении своего предназначения.
  10. Важнейшие месторождения России

Любую попытку понять японцев следует начинать с их версии того, что значит «занимать должное место». Их опора на порядок и иерархию и наша вера в свободу и равенство находятся на про­тивоположных полюсах, и нам трудно по-настоящему оценить иерархию как возможный социальный механизм. Вера Японии в иерархию является основной в ее общем понимании межлично­стных отношений и отношения человека к государству, и только описание некоторых национальных институтов — таких, как се­мья, государство, религиозная и экономическая жизнь — позво­лит нам понять ее взгляд на жизнь.

Японцы рассматривали в целом проблему международных от­ношений с точки зрения своего понимания иерархии, т. е. точно в том же свете, что и свои внутренние проблемы. В течение пос­леднего десятилетия они видели свое место в мире на вершине пирамиды, а сегодня, когда его заняли западные страны, их иерархическое мировоззрение, несомненно, по-прежнему со­ставляет основу восприятия ими нынешней расстановки сил. В своих международных документах они постоянно заявляли о зна­чении иерархии. Преамбула к Тройственному пакту40, подписан­ному Японией с Германией и Италией в 1940 г., гласит: «Прави­тельства Японии, Германии и Италии считают обретение всеми странами мира должного места в нем... предпосылкой для сохра­нения мира»41, и в обнародованном по случаю подписания пакта Императорском рескрипте было снова заявлено: «Распростране­ние нашей великой справедливости по всей земле и превращение мира в один дом — великий наказ, данный нам Нашими Импе­раторскими Предками, и мы думаем об этом и днем и ночью. В условиях страшного кризиса, охватившего сегодня мир, ясно, что он будет бесконечно испытывать ужасы войн и беспорядков, а че­ловечество страдать от несчетных бедствий. Мы горячо надеем­ся, что беспорядки прекратятся и, как можно скорее, установится мир... Поэтому мы глубоко удовлетворены заключением пак­та между тремя державами.

Предоставление каждой стране возможности обрести должное место, а всем людям - возможности жить в мире и безопаснос­ти — задача величайшей важности. Она не имеет равных себе в истории. Но эта цель все еще далека...»42.

В день нападения на Пёрл-Харбор43 японские посланники44 вручили государственному секретарю США Корделлу Хэллу са­мое откровенное заявление на эту тему:

«Неизменный политический курс японского правительства на­правлен на получение каждой страной возможности занять дол­жное место в мире... Японское правительство не может более мириться с сохранением современного положения, поскольку оно откровенно противоречит основному курсу японской поли­тики, направленному на предоставление каждой стране возмож­ности занимать должное место в мире».

Этот японский меморандум являлся ответом на меморандум государственного секретаря Хэлла, врученный несколькими дня­ми раньше и призывавший к соблюдению основных американс­ких принципов, уважаемых и почитаемых в Соединенных Шта­тах точно так же, как и иерархия в Японии. Государственный секретарь Хэлл перечислил четыре таких принципа: ненарушение суверенитета, невмешательство во внутренние дела других стран, опора на международное сотрудничество и согласие, принцип равенства. Все они являются основными элементами американ­ской веры в равные и ненарушаемые права, и на них, по нашим убеждениям, должна строиться повседневная жизнь не в меньшей мере, чем международные отношения. Равенство — это самое важное, самое ценное в моральном отношении основание для на­дежд американцев на лучший мир. Оно означает для нас свободу от тирании, от постороннего вмешательства, от нежданных на­логов. Оно означает равенство перед законом и право человека на улучшение условий его жизни. Оно представляет собой осно­ву для прав человека в том виде, как они сложились в известном нам мире. Мы считаем равенство добродетелью даже тогда, ког­да нарушаем его, и со справедливым негодованием боремся про­тив иерархии.

Так было всегда, с тех пор как Америка стала независимой страной. Джефферсон45 внес этот принцип в Декларацию незави­симости46, на нем основывается и включенный в Конституцию США Билль о правах47. Эти формальные слова в общественных документах новой нации были важны только потому, что отража­ли сложившийся в повседневной деятельности мужчин и женщин этой страны, не привычный для европейцев образ жизни. После посещения Соединенных Штатов в начале 30-х годов XIX в. мо­лодой француз Алексис де Токвиль48 написал об этом равенстве в своей книге, одном из самых значительных произведений в жанре международного репортажа49. Он был умным и сочувству­ющим нам наблюдателем, сумевшим увидеть много хорошего в этом чужом для него мире Америки. Он действительно был ему чужим. Молодой де Токвиль воспитывался в среде французской аристократии, хранившей в памяти своих тогда еще активных и влиятельных представителей потрясения и шок сначала от Фран­цузской революции, а затем и от основных радикальных реформ Наполеона. В оценке странного для него нового порядка жизни в Америке он был великодушен, но смотрел на него глазами французского аристократа, и книга его стала весточкой Старому Свету о его грядущем. Он считал Соединенные Штаты аванпос­том поступательного движения вперед, которое должно, хотя и с некоторыми отличиями, захватить и Европу.

Поэтому он подробно рассказывал об этом новом мире. Здесь люди действительно считали себя равными. Их социальные от­ношения строились на новом и простом основании. Они свобод­но вступали в личные контакты друг с другом. Американцев не тревожило отсутствие внимания к иерархическому этикету. Они не требовали соблюдения его другими, как и не соблюдали его сами относительно других. Они любили говорить, что никому ничего не должны. Их семьи не были похожи на старые, аристок­ратические, у них не существовало и господствовавшей в Старом Свете социальной иерархии. Эти американцы верили в равенство, как ни во что другое; даже от свободы, сообщал он, они отказы­вались, когда видели иной путь. Но жили они в равенстве.

Когда американцы смотрят на своих предков глазами этого чу­жеземца, писавшего о нашем образе жизни более ста лет тому назад, они испытывают прилив энергии. С того времени многое изменилось в нашей стране, но основные контуры ее не измени­лись. Читая его книгу, мы узнаем, что Америка в 30-е годы XIX в. была уже известной нам Америкой. В этой стране были (и есть еще и сегодня) люди, которые, подобно Александру Гамильтону50, отдают предпочтение более аристократическим порядкам в обще­стве. Но даже гамильтоны признают, что в нашей стране образ жизни не аристократический.

Таким образом, когда накануне Пёрл-Харбора мы заявили Японии о тех высоких моральных основаниях, на которых стро­ится политика Соединенных Штатов в районе Тихого океана, мы огласили наши основополагающие принципы. По нашему убеж­дению, каждый шаг в указанном нами направлении вел бы к улуч­шению все еще несовершенного мира. Японцы также, когда заявляли о своей вере в «должное место», обращались к своим жиз­ненным правилам, ставшим, благодаря их собственному социаль­ному опыту, неотъемлемой частью их самих. Неравенство в те­чение веков было правилом их организованной жизни, особенно в наиболее предсказуемых и общеизвестных ситуациях. Основан­ное на признании иерархии поведение естественно для них, как дыхание. Однако оно не похоже на обычный западный автори­таризм. Контролеры и контролируемые действуют согласно тра­диции, отличной от нашей, и сегодня, когда японцы признали высокое иерархическое место американских оккупационных властей в своей стране, нам особенно необходимо иметь самое четкое, насколько это возможно, представление об их обычаях. Только так мы сможем нарисовать себе картину их вероятного поведения в сегодняшнем положении.

Несмотря на введенные в последнее время элементы вестернизации, Япония все еще остается аристократическим обще­ством. Всякое приветствие, всякий контакт должны свидетель­ствовать о характере и величине социальной дистанции между людьми. Каждый раз, когда один человек говорит другому «ешь­те» или «садитесь», он в зависимости от того, обращается ли к кому-то фамильярно, говорит ли с ниже- или вышестоящим, вос­пользуется разными словами. В каждом случае нужно употребить различные формы «вы» и разнокоренные глаголы. Иными слова­ми, у японцев, как и у многих других тихоокеанских народов, есть то, что называется «языком вежливости», и они сопровождают его должным склонением головы и коленопреклонением. Всякое подобного рода поведение регулируется мелочными правилами и обычаями: нужно не только знать, кому поклониться, но и на­сколько низко. Подходящий для одного человека поклон будет воспринят как оскорбление другим, находящимся в иных отно­шениях с кланяющимся. И поклоны ранжируются от коленопрек­лонения с опусканием лба на вытянутые вдоль пола руки до про­стого склонения головы и плеч. Человек должен научиться и учится с детства, какой почтительный поклон подходит для каж­дого определенного случая.

Хотя классовые различия важны, не только их следует распоз­навать по соответствующему стилю поведения. Пол и возраст, семейные связи, существовавшие ранее отношения между двумя людьми — все необходимо принимать в расчет. Даже одни и те же два человека в разных ситуациях будут использовать различные формы вежливости в отношениях друг с другом: штатский может быть в тесных отношениях с другим человеком и вовсе не кла­няться ему, но, когда последний наденет военную форму, его друг в гражданском платье поклонится ему. Соблюдение иерархии — эта искусство, требующее умения балансировать бесчисленным множеством факторов, некоторые из них в каком-то определен­ном случае могут уравновешивать друг друга, а некоторые — до­полнять.

Конечно, есть люди, в отношениях между которыми почти нет места никаким церемониям. В Соединенных Штатах это члены семьи. Мы отбрасываем всякие формальности нашего этикета, когда приходим домой, в лоно семьи. В Японии же именно в се­мье учат и скрупулезно соблюдают правила почтения. В то вре­мя, когда мать еще носит ребенка привязанным к своей спине, она наклоняет своей рукой его головку вниз, и первое, чему учат начинающего ходить ребенка, — это почтительное поведение по отношению к своему отцу и старшему брату. Жена кланяется сво­ему мужу, ребенок кланяется своему отцу, младшие братья — стар­шим, сестра — всем своим братьям, независимо от их возраста. Это не пустой жест. Он означает, что кланяющийся признает право другого поступать по своему усмотрению в делах, с кото­рыми он, возможно, предпочитает справиться сам, а принимаю­щий поклон, в свою очередь, признает определенную ответствен­ность, лежащую на нем в связи с его положением. Иерархия, основанная на половых и межпоколенных различиях, а также на принципе первородства, составляет неотъемлемую часть семей­ной жизни.

Сыновняя почтительность, несомненно, — закон высокой эти­ческой ценности, используемый Японией наравне с Китаем. Япо­ния рано, в VI—VII вв. н. э., восприняла его китайские формули­ровки вместе с китайским буддизмом, конфуцианской этикой и китайской светской культурой. Однако характер сыновней почти­тельности неизбежно изменился сообразно структуре японской семьи, не похожей на китайскую. В Китае даже в наши дни че­ловек должен сохранять верность своему большому клану. Тот может насчитывать десятки тысяч человек, на которых прости­рается его юрисдикция и от которых он получает поддержку. Не­смотря на несходные условия в разных частях этой огромной страны, в большинстве районов Китая все живущие в одной де­ревне являются членами одного клана. На 450 млн. жителей Ки­тая приходится только 470 фамилий, и все люди, носящие одну фамилию, считают себя в известной степени братьями по клану. Население целого района может принадлежать исключительно к одному клану, но и семьи, проживающие в отдаленных от него городах, могут также быть родственными ему по клану. В густо­населенных районах - таких, как Квантун51, — все члены клана объединяются, чтобы содержать родовые храмы предков и в оп­ределенные дни совершать обряд поклонения целой тысяче табличек духов предков — умерших членов клана, ведущих свое про­исхождение от общего предка. У каждого клана есть собствен­ность, земля и храмы, а также клановые фонды, из которых оп­лачивается образование многообещающего сына одного из его членов. Клан следит за своими широко расселившимися члена­ми, публикует детально разработанные генеалогии, появляющи­еся на свет приблизительно через каждые десять лет, и называет имена обладателей прав на его привилегии. У клана есть свои за­коны, которые могут даже не позволять выдавать государству преступников из его рядов в том случае, если клан не согласен с решением властей. Во времена империи крупные общины по­луавтономных кланов управлялись несистематически от имени ог­ромного государства беспечными мандаринатами52, возглавляв­шимися сменяемыми и назначаемыми государством чужими для данного района людьми.

В Японии же все было иначе. Вплоть до середины XIX в. толь­ко семьям аристократов и воинов (самураев) дозволялось иметь фамилии. Фамилии составляли основу китайской клановой сис­темы, клановая организация не могла существовать без них или каких-либо их эквивалентов. У некоторых племен одним из них являются генеалогии. Но в Японии только высшие классы име­ли генеалогии, и даже в них записи велись, как у Дочерей амери­канской революции53: назад во времени от живущего в настоящий момент человека, а не вперед — от общего начального предка с включением каждого его потомка-современника. А это совсем другое дело. Кроме того, Япония была феодальной страной. И верность здесь следовало хранить не большой группе родствен­ников, а феодальному князю. Как владетельный князь он посто­янно проживал в определенном месте и в этом отношении очень отличался от временщиков, каковыми были китайские бюрокра­ты-мандарины, остававшиеся всегда чужими в своих районах управления. В Японии же было важно, откуда человек, из княже­ства ли Сацума или из княжества Хидзэн54. Узы прочно связыва­ли его со своим княжеством.

Другой способ институционализации кланов — общее покло­нение далеким предкам или клановым божествам в храмах или в священных местах. Это было доступно даже японским «просто­людинам» без фамилий и генеалогий. Но в Японии нет культово­го поклонения далеким предкам, и в храмах, где молятся «просто­людины», все поселяне сходятся вместе, не считая необходимым доказывать наличие общего предка. Они зовутся «детьми» своего храмового божества55, только потому, что живут на его террито­рии. Эти деревенские прихожане, конечно, связаны друг с дру­гом, как и проживающие из поколения в поколение на одном месте поселяне в любой части мира, но они не представляют со­бой тесно спаянной клановой группы, ведущей свое происхож­дение от общего предка. Предков поминают перед особым свя­тилищем56, находящимся в жилом доме семьи, почитаются только шесть или семь предков, умерших последними. Во всех классах Японии ежедневно вершится обряд поклонения перед этим свя­тилищем и ставится еда для поминаемых во плоти родителей, де­душек и бабушек, близких родственников, представленных в свя­тилище небольшими надгробными камнями. Даже на кладбище мемориальные доски на могилах прадедушек и прабабушек не возобновляются, и о тех, кто был предком в третьем поколении, быстро забывают. Семейные связи в Японии по масштабам на­поминают западноевропейские, и ближе всего в этом отношении к японской стоит французская семья.

Поэтому «сыновняя почтительность» в Японии ограничена лишь рамками небольшой семьи. Это означает, что человек в со­ответствии со своей принадлежностью к поколению, полу и воз­расту занимает должное место в группе, состоящей обычно только из его отца, отца его отца, их братьев и их потомков. Крупные семьи, которые могут включать более широкий круг родственни­ков, раскалываются даже на отдельные ветви, и младшие сыно­вья создают боковые семьи. В такой узкой контактной группе педантично соблюдаются правила, регулирующие «должное ме­сто». В ней действует принцип строгого подчинения старшим до их формального ухода на отдых {инке). Даже в наши дни отец взрослых сыновей, если его собственный отец еще не ушел на отдых, не совершит ни одной сделки, не получив одобрения ста­рика. Родители принимают решения о браке или разводе своих детей даже тогда, когда их детям тридцать или сорок лет. Отцу как главе семьи первому подают еду, он первым принимает ванну и кивком головы отвечает на низкие поклоны членов своей семьи. В Японии популярна загадка, которую можно перевести так: «По­чему сын, желающий дать совет своим родителям, подобен буд­дийскому священнику, желающему иметь волосы на макушке своей головы?» (У буддийских священников на голове тонзура). Ответ: «Как бы ему ни хотелось сделать это, он не смеет».

Должное место означает не только межпоколенные, но и воз­растные различия. Когда японцы хотят сообщить о полном бес­порядке, они говорят: «Ни старший брат, ни младший». Эта по­говорка похожа на нашу «ни рыба, ни мясо», так как, по мнению японцев, старшему брату как мужчине следует блюсти свой харак­тер столь же твердо, как и рыбе быть в воде. Старший сын — на­следник. Путешественники рассказывают о «том духе ответствен­ности, который очень рано появляется в Японии у старшего брата». Старший сын в значительной мере наделен прерогатива­ми отца. В прошлом младший брат неизбежно был обречен на за­висимость от него; в наши же дни, особенно в небольших горо­дах и в деревнях, старший брат по старому обычаю остается дома, в то время как его младшие братья, вероятно, уйдут из дома и по­лучат более хорошее образование, чем старший, и доходы у них будут выше. Но старые иерархические обыкновения по-прежне­му прочны.

Даже в современных политических комментариях традицион­ные прерогативы старших братьев живо обсуждаются в дискусси­ях о политике Великой Восточной Азии57. Весной 1942 г. один подполковник, выступая в военном министерстве, заявил о стра­нах Сферы совместного процветания58: «Япония — их старший брат, а они — младшие братья Японии. Этот факт следует довес­ти до жителей оккупированных территорий. Проявление чрез­мерного внимания может возбудить в их умах склонность к зло­употреблениям добротой Японии с пагубными последствиями для японского правления». Иными словами, старший брат решает, что хорошо для младшего, но не должен проявлять «чрезмерного внимания» в навязывании его.

В любом возрасте положение человека в иерархии зависит от пола: кто он — мужчина или женщина. Японская женщина идет за своим мужем и имеет более низкий, чем у него, статус. Даже те женщины, которые одеваются по-американски, идут рядом со своими мужьями и первыми проходят в дверь, вновь оказывают­ся в тени, как только надевают свои кимоно. В японской семье дочь должна уметь ладить со всеми, а подарки, внимание и день­ги на образование достаются ее братьям. Даже после учреждения женских школ с полным средним образованием рекомендован­ные для них курсы были перегружены преподаванием этикета и хороших манер. Серьезное интеллектуальное обучение находи­лось в них не на том же уровне, что и в школах для юношей, и один из директоров такой школы, отстаивая права учениц стар­ших классов возглавляемой им полной средней школы на обуче­ние европейским языкам, обосновывал свои рекомендации же­ланием научить их умению после протирания пыли с книг своих мужей ставить их на место в книжном шкафу.

Тем не менее, японские женщины, сравнительно с женщина­ми большинства других азиатских стран, обладают большой сво­бодой, что объясняется не только уровнем их вестернизации. В Японии женщины никогда не пеленали ног, как это делали в высших классах Китая, и в наши дни индийские женщины вос­хищаются тем, как японки ходят по магазинам, свободно гуляют по улицам и никогда не прячутся. Японские жены делают покупки для семьи и ведут семейный бюджет. Если денег не хватает, то именно они должны выбрать что-то из семейного имущества и за­ложить в ломбард. Жена руководит прислугой, дает согласие на брак своих детей и, став свекровью, обычно ведет дела в своем доме так уверенно, будто никогда в течение первой половины жизни не склоняла покорно голову.

В Японии прерогативы поколения, пола и возраста очень зна­чительны. Но обладатели этих привилегий ведут себя скорее как опекуны, а не как капризные деспоты. Отец (или старший брат) несет ответственность за семью, независимо от того, идет ли речь о живых ее членах, или об умерших, или о еще не появившихся на свет. Он должен принимать взвешенные решения и следить за их выполнением. Однако у него нет неограниченной власти. Предполагается, что он действует, заботясь о чести дома. Он пе­редает своему сыну (или, соответственно, младшему брату) в наследство материальное и духовное богатство семьи и требует со­блюдения достоинства. Даже если он крестьянин, он призывает их блюсти noblesse oblige59 в отношении семейных предков, а если он принадлежит к более благородным классам, то бремя ответ­ственности перед домом становится еще тяжелее. Семейные тре­бования выше личных.

Глава семьи в любом сословии по поводу всякого важного дела созывает семейный совет, на котором его обсуждают. Например, в случае помолвки на такой совет члены семьи могут собраться из отдаленных уголков страны. В процесс принятия решения бу­дут втянуты все, даже не обладающие большим весом члены ее. Младший брат или жена могут повлиять на вердикт совета. Если хозяин дома будет действовать, игнорируя мнение группы, то сам взвалит на свои плечи тяжелое бремя. Конечно, решения могут оказаться совсем неприемлемыми для человека, чья судьба зави­сит от них. Но его старшие родственники, которым в их жизни приходилось самим подчиняться решениям семейных советов, непреклонно требуют от младших смириться с тем, с чем они в свое время смирились сами. Санкция за соблюдение их требова­ний очень не похожа на ту, что представляет прусскому отцу и по закону, и по обычаю право произвола над его женой и детьми. Требования в Японии не менее суровы, но результаты — другие. Домашняя жизнь не учит японцев ценить власть произвола, и привычка легко покоряться ему у них не поощряется. Требуется покорность воле семьи во имя высшей ценности, в которой, од­нако, как бы ни было тяжело это требование, у каждого есть своя ставка. Эта покорность нужна ради общей преданности.

Иерархические обыкновения каждый японец постигает преж­де всего в своей семье, и усвоенное здесь он применяет в более широких областях экономической жизни и управления. Он узна­ет, что человек с полным почтением относится к тем, кто выше его по рангу в определенном «должном месте», независимо от того, занимает ли он или нет доминирующее положение в груп­пе. Даже мужу, находящемуся под каблуком у жены, или старше­му брату, которым верховодит младший, не выказывается из-за этого меньше формального почтения. Формальные границы между прерогативами не исчезают даже при наличии за сценой дру­гого действующего лица. Внешне ничего не меняется. Все оста­ется в неприкосновенности. Есть даже известное тактическое преимущество в действии без маски формального статуса: в этом случае человек менее уязвим. Из опыта своей семейной жизни японцы также узнают, что наибольший вес решению придает уве­ренность семьи в том, что оно сохранит ее честь. Решение — это не повеление, навязанное железным кулаком и прихотью возглав­ляющего ее тирана. Глава семьи больше похож на опекуна мате­риального и духовного достояния семьи, важного для всех ее чле­нов, что побуждает всех их подчинять свои личные желания ее требованиям. Японцы не прибегают к стальному кулаку, но, по названной выше причине, не менее покорны требованиям семьи и, по названной же выше причине, не менее почтительно отно­сятся к обладателям определенных статусов. Иерархия в семье сохраняется, даже если у старших членов семьи мало возможно­сти быть жестокими деспотами.

Когда американцы с их отличными от японских стандартны­ми представлениями о межличностных отношениях прочтут это основанное на голых фактах суждение об иерархии в японской семье, им покажется, что оно игнорирует крепкие и санкциони­рованные эмоциональные связи в японских семьях. Большая со­лидарность действительно существует в семье, и одна из тем этой книги — показать, каким образом японцы ее достигают. Между тем при попытке понять потребность японцев в иерархии в бо­лее широких областях управления и экономической жизни важ­но определить, насколько прочно это обыкновение усваивается в лоне семьи.

В межклассовых отношениях иерархические механизмы были столь же сильны, как и в семье. На протяжении всей своей исто­рии Япония представляла собой общество с прочными классовой и кастовой системами, а у нации с многовековой склонностью к кастовой организации есть определенные достоинства и недо­статки, ведущие к серьезным последствиям. В Японии каста60 была правилом жизни всей ее документально засвидетельствован­ной истории, и уже в VII в н. э. она адаптировала заимствован­ный у бескастового Китая стиль жизни к собственной иерархической культуре. В эту эпоху VII—VIII вв. японский Император и его двор поставили перед собой задачу обогатить Японию высо­коцивилизованными обычаями, изумившими взоры ее послов в великой Китайской империи. Японцы с несравненной энергией принялись за дело. До того времени Япония не имела даже пись­менности; в VII в. она заимствовала китайские иероглифы и ис­пользовала их для записи слов своего, совершенно отличного от китайского языка. У нее была своя религия с сорока тысячами богов, покровительствовавших горам и деревням и даровавших людям благую судьбу, т. е. это была народная религия, сохранив­шаяся при всех ее изменениях до сих пор и существующая ныне как современный синтоизм. В VII в. Япония позаимствовала у Китая буддизм61 как «замечательную для защиты государства»62 религию. У нее не было своих крупных — ни общественных, ни частных — архитектурных сооружений; Императоры построили по образцу китайской свою новую столицу Нара63; по китайским же образцам были сооружены и богато декорированы крупные буддийские храмы и монастыри. Императоры ввели титулы, ран­ги и законы, о которых им сообщили их китайские послы64. Труд­но отыскать где-либо в мировой истории другой столь успешно затеянный и осуществленный импорт чужой цивилизации.

Однако Японии не удалось с самого начала ввести у себя ки­тайскую бескастовую социальную организацию. Принятые Япо­нией официальные титулы присваивались в Китае чиновникам, выдержавшим государственные экзамены, но в Японии они да­вались наследственной знати и феодальным князьям. Они стали частью кастовой организации Японии. Страна была поделена на большое число полунезависимых княжеств, владыки которых постоянно ревниво относились к власти друг друга, и значимы­ми в ней были лишь социальные механизмы, связанные с преро­гативами князей, их вассалов и слуг. Несмотря на то усердие, с которым Япония импортировала из Китая его цивилизацию, она не могла принять образ жизни, ставивший на место ее иерархии нечто похожее на китайскую административную бюрократию или систему обширных кланов, объединявшую людей совершенно различного общественного положения в один большой клан. Япония не приняла и китайской идеи светского Императора. Японское название Императорского дома переводится как «жи­вущие над облаками», и только принадлежащие к Императорско­му роду могут быть Императорами Японии. В Японии никогда не сменялись династии, как это часто происходило в Китае. Импе­ратор был неприкосновенным, и личность его считалась священ­ной; Японские Императоры и их дворы, вводившие в Японии китайскую культуру, несомненно, даже не представляли, каковыми были с этой точки зрения китайские институты, и не догады­вались, что за изменения они устраивают.

Поэтому, несмотря на импорт китайской культуры, новая ци­вилизация лишь открыла в Японии дорогу для эпохи междоусо­биц, во время которой наследственные князья и их вассалы уп­равляли страной65. Еще до окончания VIII в. аристократический род Фудзивара захватил власть и потеснил на задний план Им­ператора66. Когда же по прошествии времени власть Фудзивара была оспорена феодальными князьями и вся страна погрузилась в гражданскую войну, один из князей, знаменитый Ёритомо Минамото67, одолев всех соперников68, стал настоящим правите­лем страны под старым военным титулом сёгун69, что в переводе полной формы его титулатуры означает буквально «великий пол­ководец, покоривший варваров». Этот титул, согласно японско­му обычаю, Ёритомо сделал наследственным для рода Минамо­то на то время, пока его потомки могли контролировать других феодальных князей. Император стал безвластной фигурой. Его основное значение определялось тем, что сёгун благодаря ритуаль­ному процессу введения в должность все еще оставался в зависи­мости от него, но у него не было гражданской власти. Настоящая власть находилась в руках так называемого военного лагеря, пы­тавшегося при помощи оружия сохранить свое господство над не­покорными княжествами. Каждый феодальный князь, даймё70, имел своих вооруженных слуг, самураев11, мечи которых находи­лись в его распоряжении; во времена беспорядков они всегда были готовы заставить соперничающее княжество или правяще­го сегуна занять «должное место».

В XVI в. гражданская война72 стала для Японии типичным яв­лением. После десятилетий беспорядков великий Иэясу73 взял верх над всеми соперниками и в 1603 г. стал первым сёгуном из дома Токугава74. Сёгунат оставался в руках потомков Иэясу в те­чение двух с половиной столетий и прекратил существование только в 1868 г., когда «двойное правление» Императора и сёгуна было упразднено с началом современного периода истории Япо­нии75. Долгая эпоха Токугава76 во многих отношениях стала одной из самых замечательных страниц ее истории. В это время, вплоть до последнего перед его падением поколения сёгунов, в Японии со­хранялся вооруженный мир и существовало централизованное управление страной, благотворно служившее целям Токугава.

Иэясу столкнулся с очень сложной проблемой, но не выбрал простого решения ее. Князья некоторых наиболее могуществен­ных княжеств повели гражданскую войну против него и только после последнего рокового для них поражения покорились Иэясу. Это были так называемые «посторонние князья»77. Им он оставил контроль над их княжествами и самураями, и только у них сохранилась огромная власть в их владениях. Тем не менее, он не доверил им чести быть его вассалами и выполнять все основные функции. Наиболее важные позиции сохранялись за «наслед­ственными князьями»78 — сторонниками Иэясу в гражданской войне. Для поддержания этой сложной формы правления Токугава опирались на стратегию, преследовавшую цель не допустить концентрации власти в руках феодальных князей и воспрепят­ствовать любым возможным союзам их, ослаблявшим контроль со стороны сёгуна. Токугава не только не уничтожили феодаль­ную систему, но и попытались укрепить ее ради сохранения в Японии мира и господства дома Токугава.

Японское феодальное общество строго стратифицировалось, и статус каждого человека был наследственным. Токугава укре­пили эту систему и упорядочили детали повседневного поведения каждой касты79. Глава каждой семьи на входе в свой дом должен был объявить о своей сословной принадлежности и привести не­обходимые данные о своем наследственном статусе. Одежды, которые ему дозволялось носить, продукты, которые он мог по­купать, и тип жилища, в котором ему позволялось по закону жить, — все это определялось его наследственным рангом80. В иерархическом порядке ниже Императорской семьи и придвор­ной аристократии располагались четыре касты: воины (самураи), крестьяне, ремесленники и торговцы. Еще ниже находились низ­шие касты81. Среди них самыми многочисленными и известны­ми были эта, занимавшиеся табуированными ремеслами. Они убирали мусор, закапывали трупы казненных, сдирали шкуры с мертвых животных и дубили кожу. Они были японскими непри­касаемыми или, точнее, непризнаваемыми, так как не учитыва­лась даже длина дорог, проходивших через их деревни, - будто ни земли, ни жителей этого района вовсе и не существовало. Они были ужасно бедны, и, хотя им гарантировались их профессио­нальные занятия, в официальную структуру общества их не вклю­чали.

Несколько по рангу выше представителей низших каст распо­лагались купцы. Но как это ни покажется странным американ­цам, такое ранжирование в феодальном обществе естественно. Купеческий класс — всегда разрушитель феодализма. Как только дельцы становятся уважаемыми и процветающими в обществе людьми, феодализм приходит в упадок. Когда Токугава самым жестоким из всех когда-либо проведенных в жизнь какой-либо страной законом декретировали в XVII в. изоляцию Японии82, они вырвали почву из-под ног купечества. До этого Япония под­держивала внешнюю торговлю со всеми прибрежными районами Китая и Кореи, и класс купцов, естественно, развивался. То­кугава приостановили этот процесс, признав строительство или использование всякого превосходящего установленные размеры судна уголовным преступлением83. На дозволенных суденышках нельзя было плавать на континент или перевозить торговые гру­зы. Внутренняя торговля также строго ограничивалась таможен­ными барьерами, воздвигнутыми на границах каждого княжества для контроля за соблюдением суровых запретов на ввоз или вы­воз товаров. Другие законы были направлены на закрепление за купцами их низкого социального статуса. Законами против рос­коши им предписывались одежды, которыми они могли пользо­ваться, суммы денег, которые они могли расходовать на свадьбы или похороны. Они не могли жить в самурайском квартале. У них не было правовой защиты от мечей самураев — привилегирован­ного класса воинов. Политику Токугава, ориентированную на закрепление за купцами низкого положения в обществе, конеч­но, невозможно было реализовать в условиях денежной экономи­ки, а в этот период Япония продвигалась вперед именно по пути развития денежной экономики. Однако попытка была предпри­нята.

Режим Токугава строго законсервировал формы жизни двух типичных для развитого феодализма классов — воинов и кресть­ян. Во время гражданских войн, конец которым положил Иэясу, великий военачальник Хидэёси84 своей знаменитой «охотой за мечами»85 уже осуществил разделение этих двух классов. Он ра­зоружил крестьян и наделил только самураев правом носить мечи. Воинам не дозволялось более быть ни крестьянами, ни ремеслен­никами, ни купцами. Даже самый последний из их числа не мог более по закону заниматься производительным трудом — он был членом паразитического класса, получавшего ежегодно свои ри­совые пайки из взимавшейся с крестьян подати. Даймё собирали эту рисовую подать и давали каждому самураю-вассалу предназ­наченный ему паек. У самурая не было сомнений, где искать под­держки, — он целиком зависел от своего князя. Сложившиеся в ранние периоды японской истории прочные связи между фео­дальным вождем и его воинами были закреплены в почти непре­рывных войнах между княжествами; в мирную эпоху Токугава эти связи приняли экономический характер. Ведь, в отличие от сво­его европейского собрата, японский воин-вассал не был ни суб­сеньором, имеющим свою землю и своих крепостных, ни наем­ником. Он был пенсионером, получавшим установленный еще в начале эпохи Токугава и закрепленный за его потомками паек. Этот паек был невелик. По оценке японских ученых, средний размер пайка у всех самураев соответствовал приблизительно доходам крестьян, и, конечно, жили они в бедности86. Семье было невыгодно делить паек среди наследников, и поэтому самураи ограничивали размеры своих семей. Ничто так не уязвляло их, как зависимость престижа от богатства и его демонстрации, поэтому в своем кодексе поведения они уделили особое внимание береж­ливости как высшей добродетели.

Большая пропасть отделяла самураев от трех других классов общества — крестьян, ремесленников и купцов. Эти три после­дних класса представляли «простой народ». Самураи к нему не относились. Мечи, которые они носили по исключительному праву как символ кастовой принадлежности, не были простыми знаками отличия. Самураи могли воспользоваться ими против простолюдинов. Традиционно они поступали так еще до эпохи Токугава, а законы Иэясу просто санкционировали старые обы­чаи, признав, что «простолюдины, ведущие себя неприлично по отношению к самураю или не выказывающие почтения старшим, могут быть зарублены на месте». В планы Иэясу не входило уста­новление взаимозависимости между простолюдинами и самура­ями-вассалами. Его политический курс базировался на строгих иерархических правилах. Оба класса подчинялись даймё и счита­лись непосредственно с ним; они как бы находились на разных лестницах. На каждой из них существовали свой закон, свой по­рядок, свой контроль и свои принципы взаимодействия. Между людьми на двух лестницах была дистанция. Безусловно, в случае необходимости разделенность двух классов так или иначе преодо­левалась, однако это не стало частью системы.

В эпоху Токугава самураи-вассалы не были простыми меченос­цами. Все большее число их становилось управляющими делами княжеств вместо своих сюзеренов и специалистами в таких не­военных искусствах, как классическая драма и чайная церемония. Все сведения о делах даймё находились в их ведении, и благода­ря их проделкам те осуществляли свои интриги. Двести лет мира — большой срок, и даже у индивидуального ношения мечей были свои границы. Подобно купцам, которые, несмотря на ка­стовые ограничения, создали свой стиль жизни, отводивший важ­ное место изысканным манерам, художественному творчеству и удовольствиям, самураи, хотя и держали мечи наготове, занима­лись искусствами мирных времен.

Беззащитные перед самураями в правовом отношении, платя­щие тяжелые рисовые подати и страдающие от всевозможных ограничений крестьяне все же имели определенные гарантии. Им

гарантировалось владение крестьянским хозяйством5', а владеть землей в Японии престижно. При режиме Токугава землю нельзя было отчуждать навсегда88, и закон служил гарантией не для феодала, как это было в Европе, а для земледельца. У крестьянина было вечное право на то, что превыше всего ценилось им, и об­рабатывал он свою землю, очевидно, с тем же прилежанием и с той же безграничной заботой о ней, как и его потомки в наши дни возделывают рисовые поля. Тем не менее он был атлантом, на чьих плечах держался весь паразитический высший класс, насчи­тывавший около двух миллионов человек, включая правительство сёгуна, штаты даймё и получавших рисовые пайки самураев-вас­салов. Подати взимали так: крестьянин отдавал даймё долю сво­его урожая. В то время как в Сиаме, другой возделывающей по­ливной рис стране, традиционно подать составляла 10% урожая, в токугавской Японии она была равна 40%. Но в действительно­сти превосходила эту цифру. В некоторых княжествах она состав­ляла 80%, и, кроме того, всегда существовали еще барщина и от­работочная рента, отнимавшие у крестьянина и силы, и время. Как и самураи, крестьяне ограничивали размеры своих семей, и в целом численность населения Японии в течение всего периода Токугава находилась почти на одном и том же уровне. В азиатс­кой стране такая статичность численности населения много го­ворит о характере ее режима. По ограничениям, накладывавшим­ся как на живших за счет сбора податей вассалов, так и на класс производителей, это был спартанский режим, но зависимость между зависимым и стоящим над ним была относительной. Че­ловек знал свои обязанности, свои права и свое место, а если их нарушали, то и самый бедный мог протестовать.

Крестьяне, даже самые бедные, несли свои петиции не толь­ко феодальному князю, но и властям сёгуната. Два с половиной столетия эпохи Токугава насчитывают по крайней мере тысячу таких выступлений. Они не были вызваны традиционно тяжелым правилом «40% - князю и 60% — земледельцам»89, но все являлись протестами против дополнительных лоборов. Когда условия ста­новились невыносимыми, крестьяне могли толпами выступить против своих сеньоров, процедура же подачи петиции и ее раз­бирательства была упорядочена. Крестьяне составляли формаль­ные петиции о возмещении убытков для передачи наместникам даймё. Если этой петиции не давали хода и даймё не обращал вни­мания на жалобы, крестьяне посылали своих представителей в столицу для передачи письменных жалоб сёгунату. В известных случаях, только сунув их в паланкин какой-нибудь чиновной осо­бы во время проезда ее по улицам столицы, они могли обеспечить их доставку. Но независимо от степени риска, которому подвер­гались крестьяне при передаче петиции, потом ее рассматривали власти сёгуната, и приблизительно половина разбирательств кон­чалась в пользу крестьян90.

Однако требования закона и порядка в Японии не довольство­вались только вердиктом сёгуната по жалобам крестьян. Они мог­ли быть справедливы, и государству следовало удовлетворить их, но крестьянские вожаки перешагнули границу строгого закона иерархии. Независимо от того, было ли решение в их пользу, они нарушили основной закон зависимости, а это нельзя оставлять без внимания. Поэтому их приговаривали к смерти. Справедли­вость в их деле не имела никакого значения. Даже крестьяне по­нимали неизбежность этого. Осужденные становились героями, и люди толпами шли к месту казни, где вожаков варили в масле, или обезглавливали, или распинали, но толпа здесь не бунтовала. Тут царили закон и порядок. Крестьяне могли потом соору­жать погибшим святилища и почитать их как мучеников, но на­казание принимали как неотъемлемую часть иерархических законов их жизни.

Таким образом, сёгуны Токугава пытались закрепить кастовую структуру в каждом княжестве и сделать каждый класс зависимым от феодального князя. В каждом княжестве даймё занимал верх­нюю ступень иерархии, и ему предоставлялись верховные права над всеми зависящими от него людьми. Для сёгуна важнейшей административной проблемой был контроль за даймё. Любыми способами он мешал заключению между ними союзов и осуще­ствлению их агрессивных замыслов. На границах княжеств нахо­дились таможенные чиновники, ведшие строгий контроль за «отъезжающими женщинами и ввозимым оружием», дабы ника­кой даймё не пытался отослать своих женщин и ввезти оружие. Из боязни возможного возникновения какого-либо опасного со­юза ни один даймё не мог вступить в брак без дозволения сёгуна. Торговле между княжествами настолько препятствовали, что даже мосты становились непроезжими. Шпионы сёгуна хорошо информировали его о тратах даймё, и, если казна феодала была полна, сёгун требовал от него участия в дорогостоящих обще­ственных работах, дабы поставить его снова на место. Самый зна­менитый из всех регулирующих актов предписывал, чтобы даймё половину каждого года жил в столице, а по возвращении на про­живание в свое княжество оставлял вместо себя в Эдо (Токио) в качестве заложницы у сёгуна свою жену91 . Всеми этими мерами администрация сёгуната показывала, что она сохраняет верхов­ную власть за собой и укрепляет свою господствующую позицию в иерархии.

Сёгун, конечно, не был последним звеном в этой иерархии, по­скольку обладал властью как назначенное Императором лицо. Император и его двор, включавший представителей наследствен­ной аристократии (кугэ92), были изолированы в Киото и не располагали реальной властью. Финансовые средства Императора не превосходили ресурсов даже мелких даймё, а сами церемонии двора строго регламентировались предписаниями сёгуната. Но тем не менее даже наиболее могущественные из сёгунов Токугава не предприняли никаких шагов для ликвидации двойного прав­ления — Императора и реального правителя. В этом не было ни­чего нового для Японии. С XII в. главнокомандующий {сёгун) управлял страной от имени лишенного подлинной власти трона. В некоторые века разделение функций заходило так далеко, что реальная власть, делегируемая находящимся в тени Императором наследственному светскому главе, в свою очередь, передавалась наследственному советнику этого главы. Подлинная верховная власть всегда делегировалась. Даже в последние и безнадежные для режима Токугава дни коммодор Перри93 и не подозревал о существовании находившегося в тени японского Императора, а нашему первому послу в Японии Таунсэнду Харрису94, ведшему в 1858 г. переговоры о заключении первого торгового соглашения с ней, пришлось открыть для себя существование в стране Им­ператора.

Дело в том, что японская концепция Императора относится к числу тех, что часто встречаются на островах Тихого океана. Он — священный вождь, который может принимать и не принимать участия в управлении. На некоторых островах Тихого океана он сам участвовал в управлении, на некоторых — делегировал свою власть, но всегда его личность была священной. У новозеландс­ких племен фигура вождя была настолько священна, что он не имел права есть сам, а ложкой, которой его кормили, не дозво­лялось касаться его священных зубов. Когда он хотел выйти, его нужно было выносить, потому что любая земля, на которую он ставил свою священную ногу, автоматически становилась свя­щенной, и ее нужно было отдать во владение священному вож­дю. Особо священной была его голова, и ни один человек не имел права коснуться ее. Его слова доходили до племенных богов. На некоторых островах Тихого океана, например на Самоа и Тонга, священный вождь не снисходил до житейской арены. Все его го­сударственные обязанности исполнял светский вождь. Джеймс Уилсон95, посетивший в конце XVIII в. остров Тонга в восточной части Тихого океана, писал, что управление на нем «очень напо­минает японское, где Священное Величество представляет собой своего рода государственного узника главнокомандующего»96. Тонганские священные вожди были отстранены от общественных дел, но исполняли ритуальные обязанности. Им полагалось при­нимать первые плоды из садов и, прежде чем кто-либо отведает их, совершать над ними обряды. Когда священный вождь умирал, о его смерти сообщалось фразой «небеса опустели». Его с цере­монией хоронили в большой царской могиле. Но в управлении он не принимал участия.

Японский Император, даже тогда, когда он был политически бессилен и представлял собой «своего рода государственного уз­ника главнокомандующего», занимал, согласно японским опре­делениям, «должное место» в иерархии. Активное участие Импе­ратора в мирских делах не служило для японцев мерилом его статуса. Его двор в Киото обладал своей ценностью, сохраняв­шейся за ним в течение долгих веков правления верховных глав­нокомандующих — покорителей варваров97. Только с западной точки зрения его функции были ненужными. Японцы же, при­выкшие во всем к строгому определению иерархической роли, представляли себе это совсем иначе.

Крайняя недвусмысленность японской иерархической системы • феодальных времен - начиная с низших каст до Императора — оставила глубокий след в современной Японии. В конце концов, феодальный режим перестал легально существовать только семьдесят пять лет тому назад, а пустившие глубокие корни на­циональные обыкновения не исчезли за время жизни одного че­ловека. Несмотря на радикальные изменения в целях страны, государственные деятели Японии Нового времени, как мы увидим в следующей главе, также строили свои осторожные планы ради сохранения многого из старой системы. Более чем у любой дру­гой суверенной нации, поведение японцев обусловлено предпи­санными им детально правилами и предопределено статусом. В течение двух столетий, когда закон и порядок в таком мире под­держивались железной рукой, японцы научились отождествлять эту тщательно размеченную иерархию с гарантией безопасности. Пока они находились в известных им границах и исполняли из­вестные им обязанности, они могли доверять этому миру. Разбой держали под контролем. Гражданские войны между даймё были запрещены. Если подданные могли доказать нарушения другими их прав, у них была возможность подать петицию, как это дела­ли крестьяне из-за чрезмерной эксплуатации. Сам акт был опа­сен для человека лично, но он санкционировался. У лучшего из токугавских сёгунов даже был ящик для жалоб98, в который любой японец мог опустить свой протест, и только у сёгуна был ключ от этого ящика. В Японии существовали подлинные гарантии того, что вызывающе непозволительные с точки зрения существующей схемы поведения действия будут исправлены. Человек доверял схеме и чувствовал себя в безопасности только тогда, когда сле­довал ей. Он был готов приспособиться к ней, но не изменить ее и не выступить против нее. В своих установленных границах это был знакомый и надежный в глазах японцев мир. Его правила были не абстрактными этическими принципами десяти запове­дей, а мелкой детализацией того, что должно делать в такой-то ситуации, а что - в другой; что следовало делать, если человек был самураем, а что — если он был простолюдином; что пристойно для старшего брата, а что — для младшего.

Японцы не стали при этой системе кротким и покорным на­родом, как это бывает с некоторыми народами при диктаторском иерархическом режиме. Важно признать, что в Японии опреде­ленные гарантии были предоставлены всем классам. Даже низ­шим кастам гарантировалось монопольное право на особые, виды занятий, их организации самоуправления признавались властя­ми. Ограничения для каждого класса были большими, но и по­рядок и безопасность были тоже большими.

Кастовые ограничения отличались также определенной гибко­стью, которой не было, например, в Индии. Японские обычаи позволяли использовать определенные способы манипулирова­ния системой без нарушения общепринятых норм. Человек мог изменить свой кастовый статус несколькими путями. Когда заи­модавцы и торговцы богатели, что неизбежно происходило в ус­ловиях денежной экономики Японии, разбогатевшие использо­вали различные традиционные ухищрения для проникновения в высшие классы. Они становились «землевладельцами» благодаря праву на арест имущества должников и их ренты. Действитель­но, в Японии крестьянская земля не отчуждалась, но земельная рента была очень высокой и крестьяне из-за этого предпочитали бросать свои земли. Заимодавцы селились на их землях и полу­чали ренту. В Японии такого рода «собственность» на землю при­носила престиж и доход. Их дети связывали свою судьбу с саму­раями. Они становились джентри.

Другим традиционным способом манипулирования кастовой системой был обычай усыновления. Он предоставлял возмож­ность «купить» самурайский статус. Когда, несмотря на все токугавские ограничения, купцы обогащались, они принимали меры для усыновления своих сыновей в самурайских семьях. В Японии редко усыновляют ребенка, скорее берут в семью мужа для доче­ри. Он считается «усыновленным мужем» и становится наслед­ником своего приемного отца. Так как его имя вычеркивается из регистра его собственной семьи и вносится в регистр его жены, ему приходится платить за это высокую цену. Он принимает ее фамилию и живет у своей приемной матери. Но хоть плата высо­ка, да выгода еще больше, ибо потомки процветающего торговца становятся самураями, а семья обнищавшего самурая обретает союз с богатством. При этом не совершалось никаких насилий над кастовой системой, остававшейся такой же, какой она всегда была, но системой манипулировали, чтобы открыть высшему классу путь к богатству.

Поэтому в Японии не требовали заключения исключительно внутрикастовых браков. В стране существовали санкционирован­ные способы заключения браков между представителями различ­ных каст. Благодаря им проникновение преуспевавших торговцев в нижние слои самураев сыграло важную роль в развитии одного из основных отличий Японии от Западной Европы. Когда в Ев­ропе рухнул феодализм, произошло это под давлением растуще­го и крепнущего среднего класса, и этот класс занял господству­ющее положение в индустриальный период Нового времени. В Японии такой сильный средний класс не сложился. Торговцы и кредиторы, пользуясь санкционированными методами, «покупа­ли» себе статусную принадлежность к высшему классу. Торгов­цы и низшие слои самураев стали союзниками. Следует отметить любопытный и поразительный факт: во времена предсмертной агонии феодализма в обеих цивилизациях Япония санкциониро­вала классовую мобильность более масштабно, чем континен­тальная Европа, и об этом убедительно свидетельствует отсут­ствие в Японии каких бы то ни было признаков классовой войны между аристократией и буржуазией.

Легко заметить, что единение двух классов ради общего дела было взаимовыгодным для них в Японии, но оно вряд ли было бы также взаимовыгодным и во Франции. В Западной Европе оно было выгодным в тех отдельных случаях, когда это случалось. Но классовые ограничения в Европе отличались строгостью, а клас­совый конфликт во Франции привел к экспроприации аристок­ратии. В Японии же классы были ближе друг к другу. Ослабевший сёгунат был свергнут союзом купцов-финансистов и самураев-вассалов. В современную эпоху Япония сохранила аристократи­ческую систему. Едва ли это случилось бы без санкционирован­ных Японией способов классовой мобильности.

У привязанности японцев к своей педантично четкой схеме поведения и доверия к ней были определенные оправдания. Эта схема гарантировала человеку безопасность, пока он следовал ее правилам; она позволяла выражать протест против недозволен­ных агрессивных действий, и ею можно было манипулировать ради собственной выгоды человека. Она требовала соблюдения взаимных обязательств. Когда в первой половине XIX в. токугавский режим распадался, ни одна группа в стране не проявила желания ликвидировать схему. Не было никакой Французской революции. Не было даже 1848 года". Но для Японии это были ужасные времена. Все классы общества — от простолюдинов до сёгуната —стали должниками кредиторов и купцов. Сама числен­ность непроизводительных классов общества и размеры посто­янных официальных расходов оказались для общества непосиль­ными. Поскольку нищета скрутила даймё, они оказались не в состоянии выплачивать установленные пайки своим самураям-вассалам, и вся цепочка феодальных связей превратилась в фик­цию. Они пытались удержаться на плаву, увеличивая и без того уже тяжелые для крестьян налоги. Их собирали за годы вперед, и крестьяне дошли до крайней нищеты. Обанкротился и сёгунат и едва мог поддерживать стабильное положение в стране. Япония пребывала в состоянии страшного внутреннего напряжения в 1853 г., когда у ее берегов появился адмирал Перри100 со своими военными моряками. За предпринятым им насильственным втор­жением последовало подписание в 1858 г. между Японией и Со­единенными Штатами торгового договора, от которого Япония не была в состоянии отказаться101.

Но из Японии доносился призыв иссин — «уйти в прошлое, ре­ставрировать его». Он был прямой противоположностью револю­ционным призывам. В нем даже не было ничего прогрессивно­го. Наряду с призывом «восстановить власть Императора» столь же популярным стал призыв «изгнать варваров». Страна поддер­живала программу возвращения к золотой эпохе изоляции, и не­которые из лидеров, предрекавших невозможность такого разви­тия, были невинно убиты. Казалось, не существовало и малейшей надежды на то, что в будущем эта нереволюционная страна Япо­ния изменит свой курс сообразно какой-либо западной модели, и еще меньше надежды на то, что через пятьдесят лет она будет успешно конкурировать с западными странами на их условиях. Тем не менее, так и случилось. Япония использовала свои соб­ственные, а не западные, ресурсы для достижения цели, к кото­рой в это время не стремились ни одна из ее высших групп, ни народное мнение. В 60-е годы XIX в. никто на Западе не поверил бы, если бы ему удалось сквозь магический кристалл увидеть бу­дущее Японии. На горизонте не было ни единого облачка, кото­рое предвещало бы бешеную активность Японии в последующие десятилетия. Но невозможное произошло. Отсталое и скованное иерархическим менталитетом население Японии избрало новый курс развития и придерживалось его.

IV


Дата добавления: 2015-09-10; просмотров: 5 | Нарушение авторских прав

Задание: Япония | Должник веков и мира | Оплата одной десятитысячной | Очищение своего имени | Круг человеческих чувств | Дилемма добродетели | Самодисциплина | Ребенок учится | Япония после капитуляции | Глоссарий |


lektsii.net - Лекции.Нет - 2014-2020 год. (0.016 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав