Студопедия  
Главная страница | Контакты | Случайная страница

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Япония после капитуляции

Читайте также:
  1. I. Задание: Япония
  2. I.3. Чем дипломная работа может пригодиться после университета
  3. II. После Фрейда
  4. III. Последствия греха.
  5. III. ПРАВО ПОСЛЕКЛАССИЧЕСКОЕ
  6. No. 3 — Оказание помощи подспонсорному в том, чтобы пройти через Шестой, Седьмой и Восьмой Шаги, и все остальные Шаги после Пятого.
  7. O предать широкой огласке выявленные факты должностных преступлений и приведшие к тяжким последствиям случаи пренебрежения служебными обязанностями;
  8. VIII. Оценка эффективности, социально-экономических и экологических последствий от реализации Программы
  9. XIII. Япония после капитуляции
  10. XXIII. Душа после смерти

У американцев есть все основания гордиться своей ролью в уп­равлении Японией после окончания войны. Принципы поли­тики США были изложены в правительственной директиве, пе­реданной по радио 29 августа, и искусно претворены в жизнь генералом Макартуром278. Истинные основания для гордости трудно увидеть сквозь славословия и критику в американской прессе и на радио. Мало кто достаточно хорошо знаком с япон­ской культурой, чтобы самостоятельно судить о том, насколько уместной была такая политика.

После капитуляции Японии центральным стал вопрос о харак­тере оккупации. Должны ли победители использовать существу­ющее правительство, даже императора, или же нужно их ликви­дировать? Надо ли во главе каждого города и района ставить американских офицеров? В Италии и в Германии на местах созда­вались штабы оккупационных властей в составе боевых подразде­лений, и полномочия для решения вопросов местного управления были сосредоточены в руках союзнической администрации. И после капитуляции Японии многие хотели установить здесь ана­логичный порядок. Японцы сами тоже не знали, какую долю от­ветственности за их внутренние дела оставят за ними. Потсдам­ская декларация279 указывала только, что «пункты на японской территории, которые будут указаны союзниками, будут оккупи­рованы для того, чтобы обеспечить достижение основных целей», и что должны быть навсегда устранены «власть и влияние тех, кто обманул и ввел в заблуждение народ Японии, заставив его идти по пути всемирных завоеваний»280.

В директиве ВМС США генералу Макартуру предлагалось пре­красное решение этих вопросов, решение целиком и полностью поддержанное штабом генерала Макартура. Ответственность за управление своей страной и ее реконструкцию в ней возлагалась на самих японцев. «Верховный командующий будет осуществлять свою власть через посредство японской правительственной ма­шины, включая императора, с учетом того, что это удовлетвори­тельно способствует целям Соединенных Штатов. Японскому правительству будет разрешено в соответствии с его [генерала Макартура] инструкциями осуществлять обычные права прави­тельства во внутренней администрации»281. Таким образом, адми­нистрация генерала Макартура в Японии совсем не походила на аналогичные ей администрации в Италии и Германии. Это ис­ключительно штабная организация, использующая снизу довер­ху японское чиновничество. Она адресуется только к японскому правительству, а не к японскому народу и не к жителям какого-либо города или района. Ее обязанность — ставить цели перед японским правительством, над достижением которых оно долж­но работать. Если какой-нибудь министр считает их невыполни­мыми, он может уйти в отставку, но если у него есть какие-то конструктивные предложения, то он может добиваться измене­ний директивы.

Создание такого рода администрации было смелым шагом. С точки зрения Соединенных Штатов, преимущества такой поли­тики вполне очевидны. Как сказал тогда генерал Хилдринг, «вы­годы, получаемые от использования национального правитель­ства, огромны. Если бы не было подходящего для наших целей японского правительства, нам пришлось бы непосредственно иметь дело со сложнейшим механизмом управления страной с се­мидесятимиллионным населением. Все эти люди отличаются от нас языком, обычаями, отношениями. Наводя порядок и исполь­зуя как орудие его японскую государственную машину, мы эко­номим нашу рабочую силу и наши ресурсы. Иными словами, мы заставляем японцев самим наводить порядок в своем доме, но в соответствии с нашей инструкцией». Когда эта директива еще разрабатывалась в Вашингтоне, многие американцы все еще опа­сались замкнутости и враждебности японцев, нации бдительных мстителей, которые могут саботировать любую программу мир­ного строительства. Эти опасения оказались напрасными. И объяснение этого в большей степени связано с удивительной культурой Японии, чем с общими особенностями поведения по­бежденных народов, их политики и экономики. Пожалуй, ни в одной другой стране политика доверия не принесла бы таких ре­зультатов, как в Японии. В глазах японцев она устранила из са­мого факта поражения символы унижения и дала им возможность начать новую национальную политику, принятую благодаря куль­турно обусловленному характеру японцев.

Мы в Соединенных Штатах вели бесконечные споры о жест­ких и мягких условиях мира. Но на самом деле вопрос не в жесткости или мягкости. Вопрос в том, чтобы использовать ровно ту меру жесткости, не больше и не меньше, которая позволит устра­нить старые и опасные типы агрессивности и установить новые цели. А избираемые для этого средства должны соответствовать характеру и традиционному социальному порядку конкретного народа. Прусский авторитаризм, внедренный в семью и в по­вседневную гражданскую жизнь, определил необходимость не­которых условий мирного договора с Германией. И разумные условия мирного договора с Германией должны отличаться от условий договора с Японией. Немцы, в отличие от японцев, не считают себя должниками мира и веков. Они стремятся не оп­латить неисчислимый долг, а не быть жертвами. Отец в Герма­нии — авторитарная фигура, он «укрепляет свой авторитет». Если он его не завоевывает, то чувствует себя неуверенно. В Германии каждое поколение сыновей в юности бунтует против своих авторитарных отцов и потом, в конце концов, в зрелые годы считает себя задавленным тусклой и неинтересной жизнью, отождествляемой ими с жизнью их родителей. Апогеем их жиз­ни навсегда останутся годы Sturm und Drang282 юношеского бун­тарства.

В японской культуре нет проблемы грубого авторитаризма. Здесь отец относится к своим детям с уважением и любовью, ка­жущимся почти всем западным наблюдателям немыслимыми для западных стран. Японский ребенок привыкает считать ес­тественными добрые товарищеские отношения со своим отцом, он гордится им и поэтому выполняет его желания, повинуясь даже незначительным изменениям его голоса. Отец не бывает чрезмерно строг к своим детям, и те в юности не бунтуют про­тив родительского авторитета. Юность для японцев - период, когда они перед судом мира становятся ответственными и по­корными членами своей семьи. Они выражают почтение своим отцам, как говорят японцы, «для тренировки», то есть отца они воспринимают как деперсонализированный символ иерархии и должного течения жизни.

Такое отношение, усвоенное из опыта контактов с отцом в ран­нем детстве, становится в японском обществе моделью поведения. Мужчинам из-за их иерархического положения могут оказывать­ся знаки глубочайшего уважения, но это вовсе не означает, что они обладают авторитарной властью. Чиновники, занимающие выс­шие ступени в иерархии, как правило, не обладают реальной вла­стью. Начиная с императора и ниже в тени действуют советники и другие скрытые силы. Одно из наиболее достоверных описаний этой стороны японского общества дано лидером одного из край­не патриотических обществ типа Черного Дракона283 в интервью репортеру англоязычной токийской газеты в начале 30-х годов. «Общество, — сказал он, имея в виду, конечно, японское обще­ство, — похоже на треугольник, который держится булавкой за один из углов»284. Иными словами, треугольник лежит на столе у всех на виду. Булавка не заметна. Треугольник смещается иногда направо, иногда налево. Он качается на стержне, который никог­да сам не обнаруживается. Все происходит как бы по волшебству, как часто говорят западные люди. Предпринимаются все возмож­ные усилия, чтобы скрыть внешние проявления власти и придать каждому действию видимость лояльности по отношению к тому, кто символизирует собой власть, но реально при этом от нее от­странен. Если японцы все же раскрывают источник реальной вла­сти, то относятся к нему так же, как к заимодавцу или к нарикину (нуворишу), т. е. потребительски, как к человеку, недостойному их системы.

Представляя так свой мир, японцы могут устраивать восста­ния против эксплуатации и несправедливости, не будучи даже революционерами. Они никогда не призывают рвать на куски ткань, из которой соткан их мир. Они могут произвести самые глубокие изменения, как, например, в эпоху Мэйдзи, и при этом никоим образом не опорочить свою систему. Реформы Мэйдзи они назвали реставрацией, «погружением» в прошлое. Они не революционеры, и те западные публицисты, которые возлагали надежды на массовые идеологические движения в Японии, пре­увеличивали значение японского подполья во время войны, ожидали, что оно возглавит политическую борьбу после капиту­ляции, а после победы предсказывали триумф радикальных по­литических сил, самым печальным образом не разобрались в си­туации. Они ошиблись в своих предсказаниях. Консервативный премьер, барон Сидэхара285, формируя кабинет в октябре 1945 г., более точно описал отношение японцев к происходящему: «Правительство новой Японии носит демократический характер и уважает волю народа... В нашей стране испокон веков воля Императора означала волю народа. Таков дух Императорской Конституции Мэйдзи, и демократическое правительство, от имени которого я говорю, может по праву считаться выражени­ем этого духа». Подобная демократическая фразеология не про­извела бы никакого впечатления на американских читателей, но нет никаких сомнений в том, что Япония с большей готовнос­тью будет расширять пространство гражданских свобод и стро­ить благосостояние своего народа на основе такой фразеологии, чем на основе западной идеологии.

Конечно же, в Японии будут экспериментировать с приняты­ми на Западе политическими механизмами демократии, но западные институты не станут для них надежными инструментами для создания лучшего мира, как это имеет место в Соединенных Штатах. Всеобщие выборы и законодательные полномочия из­бранников создадут здесь столько же проблем, сколько они при­званы решить. Оказавшись перед лицом этих проблем, японцы изменят методы, которые мы считаем достаточно надежными в деле построения демократии. И тогда в Америке зазвучат голоса тех, кто будет утверждать, что война была выиграна напрасно. Мы верим в надежность наших инструментов. И, тем не менее все­общие выборы в лучшем случае еще долгие годы будут побочным вопросом реконструкции Японии как мирной страны. Япония еще не настолько изменилась с 90-х годов прошлого века, когда впервые столкнулась с выборами, чтобы вновь не возникли не­которые из тех проблем, которые описал еще Лафкадио Херн286: «В бурных предвыборных баталиях, стоивших жизни многим, по сути не было личной вражды; и вряд ли личный антагонизм под­стегивал парламентские дебаты, ожесточенность которых так потрясала иностранцев. Политическая борьба велась не между политиками, а между интересами кланов или партий; рьяные приверженцы каждого клана или партии видели в новой политике только новый вид войны — войны, которую ведут, чтобы доказать свою преданность лидеру»287. Во время сравнительно недавних выборов в 20-е годы деревенские жители, прежде чем опустить бюллетень, говорили: «Моя шея вымыта для меча», — этой фра­зой они приравнивали выборы к случавшимся в прежние време­на нападениям привилегированных самураев на простолюдинов. И даже сегодня отношение к выборам в Японии будет отличать­ся от отношения к выборам в Соединенных Штатах, и это само по себе не имеет никакого отношения к тому, будет ли Япония проводить опасную агрессивную политику.

Подлинная сила Японии, которую она могла бы использовать для превращения себя в мирную страну, заключена в ее способ­ности сказать о своем поведении: «Это было неверно» — и затем направить свою энергию в другое русло. Японцы владеют этикой альтернатив. Они пытались занять свое «должное место» в войне и потерпели поражение. И теперь они могут отказаться от этого курса, потому что весь предыдущий опыт выработал у них уме­ние менять направление. Нации, обладающие более абсолютист­ской этикой, должны убеждать себя в том, что сражаются за прин­ципы. Сдаваясь победителю, они говорят: «Мы побеждены, и правое дело потерпело поражение»; чувство собственного досто­инства потребует от них в будущем возобновить борьбу за правое дело. Или же они могут бить себя в грудь, признавая свою вину. Ни первое, ни второе для японцев неприемлемо. Через пять дней после капитуляции, перед высадкой в Японии американского де­санта, известная токийская газета «Майнити симбун», говоря о поражении и его политических последствиях для Японии, могла заявить: «Но все это, в конечном счете, приведет к спасению Япо­нии». Передовая статья подчеркивала, что ни на секунду нельзя за­бывать, что страна потерпела полное поражение. И поскольку по­пытки утвердить Японию при помощи грубой силы провалились, теперь следует пойти по пути мира. Другая крупная токийская га­зета «Асахи» в те же дни назвала «чрезмерную веру Японии в во­енную мощь» «серьезной ошибкой» ее внутренней и внешней по­литики. «Прежнюю позицию, давшую нам так мало и принесшую столько страданий, следует заменить новой, основанной на меж­дународном сотрудничестве и миролюбии».

Западный наблюдатель увидит в этом изменение того, что он считает принципами, и отнесется к этому с подозрением. Однако это всего лишь неотъемлемая часть жизненного поведения в Япо­нии, независимо от того, идет ли речь о личных или международ­ных отношениях. Японец понимает, что он совершил «ошибку», избрав образ действий, не приведший его к достижению цели. Потерпев неудачу, он признает этот образ действий безнадеж­ным, а он и не должен заниматься безнадежными делами. «Бес­смысленно, — скажет он, — кусать собственный пуп». В 30-е годы японцы считали милитаризм приемлемым средством, при помо­щи которого думали добиться восхищения всего мира — восхище­ния, основанного на их вооруженной мощи, — и они пошли на все жертвы, которые требовала такая программа. 14 августа 1945 г. император, санкционированный голос Японии, сказал им, что они потерпели поражение. И они приняли все, что предполагал этот факт. Это означало присутствие американских войск, и они их приветствовали. Это означало провал одобренного императо­ром курса, и они готовились принять конституцию, объявлявшую войну вне закона. Спустя десять дней после капитуляции их га­зета «Иомиури-хоти» могла уже писать о «Начале нового искус­ства и новой культуры», употребляя, в частности, такие слова: «В наших сердцах мы должны быть твердо убеждены, что военное поражение не имеет никакого отношения к ценности националь­ной культуры. Военное поражение должно послужить толчком... (так как) японскому народу потребовалось ни много, ни мало, а военное поражение, чтобы заставить его посмотреть на мир от­крытыми глазами и увидеть вещи объективно такими, каковы они есть на самом деле. Всякую иррациональность, искажавшую японское мышление, следует устранить, подвергнув честному анализу... Требуется мужество, чтобы взглянуть в лицо пораже­нию как непреклонному факту, но мы должны верить в культуру завтрашней Японии». Японцы избрали один образ действия и потерпели поражение. Теперь они будут пробовать мирные сред­ства. «Япония, — повторялось в их передовицах, — должна быть уважаема другими нациями мира», и долг японцев — заслужить это уважение на новой основе.

Эти газетные передовицы — не только голос нескольких интеллектуалов; такой же разворот совершили и простые люди в сто­лице и в далекой деревне. Солдаты из американских оккупаци­онных войск не могли поверить в то, что эти дружелюбные люди еще совсем недавно, вооруженные бамбуковыми копьями, кля­лись бороться до смерти. Американцы не могут принять многое из японской этики, но опыт, приобретенный во время оккупации Японии, служит убедительным доказательством того, как много положительного можно найти в чужой этике.

Американская администрация под руководством генерала Макартура использовала эту способность японцев менять курс. Она не стала мешать движению в новом направлении, прибегая к унижающим национальное достоинство методам. А в западной этике, если бы мы поступили так, это было бы культурно прием­лемо. Она считает само собой разумеющимся, что унижение и наказание — социально эффективные средства, чтобы заставить преступника признать свою вину. Признание за собой вины счи­тается первым шагом на пути к исправлению. Японцы же, как мы видели, придерживаются иных взглядов. В их этике человек не­сет ответственность за все последствия своих действий, и есте­ственные последствия ошибки должны убедить его в их неже­лательности. К числу естественных последствий относится и поражение в мировой войне. Но такого рода ситуацию японец не воспринимает как унижение. В лексиконе японцев унижение личности или нации включает в себя клевету, насмешку, презре­ние, уничижение и использование символики бесчестья. Когда японцы считают себя униженными, добродетелью признается месть. И независимо от того, как западная этика осуждает такую точку зрения, эффективность американской оккупации Японии будет определяться тем, насколько американцы окажутся сдер­жанны в этом отношении. Потому что японцы четко отделяют осмеяние, вызывающее у них сильнейшее негодование, от «есте­ственных последствий», к которым они, согласно условиям ка­питуляции, причисляют демилитаризацию и даже спартанское бремя контрибуций.

Сами японцы, когда однажды одержали убедительную победу над великой державой, показали, что даже в роли победителей они стремятся избежать унижения поверженного противника после того, как тот полностью капитулировал и, по мнению японцев, перестал над ними глумиться. Каждому японцу известна зна­менитая фотография, на которой изображена сдача в 1905 г. рус­ской армии при Порт-Артуре288. Русские на этой фотографии за­печатлены с шашками. Победителей и побежденных можно различить только по форме, поскольку русские не были обезо­ружены. В одном очень известном в Японии описании сдачи рассказывается, что, когда генерал Стессель289, командующий русскими войсками, выразил готовность получить от японцев предложение о капитуляции, японский капитан и переводчик отправились к нему в штаб на обед. «К этому времени все лоша­ди, за исключением личного коня генерала Стесселя, были уби­ты и съедены, и принесенные японцами в подарок пятьдесят цыплят и сто яиц оказались очень кстати». Встречу генерала Стесселя и генерала Ноги290 назначили на следующий день. «Генера­лы обменялись рукопожатиями. Стессель выразил свое восхище­ние храбростью японцев, а ... генерал Ноги похвалил русских за длительную и мужественную оборону. Стессель принес свои со­болезнования Ноги в связи с тем, что тот потерял на этой войне двух сыновей... Стессель подарил генералу Ноги своего белого арабского коня, но Ноги заметил, что хотя он и рад был бы полу­чить его в подарок непосредственно из рук генерала, но сначала следует принести его в дар Императору. Тем не менее, он обещал ухаживать за конем, как за своим собственным, если его все-таки передадут ему, а были все основания на это рассчитывать»291. Все в Японии слышали о конюшне, построенной генералом Ноги для коня генерала Стесселя у себя на переднем дворе, которая по опи­саниям ее была более роскошной, чем собственный дом генера­ла; и после смерти генерала Ноги она почиталась наравне с дру­гими связанными с его именем святынями.

Говорят, что японцы изменились за период между их победой над русскими и оккупацией Филиппин, во время которой они на весь мир продемонстрировали свою безжалостность и жестокость. Однако этот вывод не логичен по отношению к народу, облада­ющему ярко выраженной ситуационной этикой. Во-первых, пос­ле Батаана292 противник не капитулировал - это была сдача мест­ного значения. Даже когда японцы, в свою очередь, потерпели поражение на Филиппинах, Япония продолжала воевать. Во-вто­рых, японцы никогда не считали, что русские «оскорбили» их в начале XX в., а в 20 — 30-х годах каждый японец был воспитан на идее, что американская политика «Японию в грош не ставит» или, как еще говорили, «смешивает ее с дерьмом». Такова была реак­ция японцев на американский закон об иммиграции293, на роль, которую сыграли Соединенные Штаты при заключении Портс­мутского мира294, на соглашение о морском паритете295. Японцы были готовы с тех же позиций оценивать растущую экономичес­кую роль США на Дальнем Востоке и отношение американцев к народам небелых рас. Победа над Россией и одержанная на Фи­липпинах победа над Соединенными Штатами - это два варианта поведения японцев в диаметрально противоположных ситуаци­ях: когда им не было нанесено оскорбление и когда было.

Окончательная победа США снова изменила ситуацию для японцев. Их полный разгром сделал для них очевидной, как это часто бывает в жизни японцев, необходимость изменить курс. которым они следовали. Их своеобразная этика позволила им сбросить груз старых ошибок. Американской политике и админи­страции генерала Макартура удалось избежать использования символов унижения в этой новой жизни японцев, и они настаи­вали лишь на том, что в глазах японцев является лишь «естествен­ными последствиями» поражения. И это сработало.

Сохранение императора имело очень большое значение. Это был удачный шаг. Император первым обратился к генералу Макартуру, а не наоборот; значение этого факта для японцев труд­но оценить западным наблюдателям. Говорят, что когда импе­ратору было предложено отказаться от божественности, то он возразил, что весьма затруднительно отказаться от того, чем не обладаешь. Японцы, чистосердечно объяснил он, вовсе не счи­тают его богом в западном смысле. Из штаба Макартура, одна­ко, на него оказали некоторое давление и сказали, что западные представления о его претензиях на божественность могут пло­хо сказаться на международной репутации Японии, и тогда им­ператор согласился преодолеть связанные с его отказом от бо­жественности внутренние затруднения. По случаю Нового года он произнес речь и попросил перевести для него все междуна­родные отклики в прессе на это выступление. Прочитав их, он написал в штаб генерала Макартура, что вполне удовлетворен. Иностранцы раньше явно не понимали его, и он рад, что выс­казался.

Политика США также принесла японцам некоторое удовлет­ворение. В правительственной директиве отмечалось, что «будет оказано поощрение развитию организаций в сфере труда, про­мышленности и сельского хозяйства, созданных на демократи­ческой основе». Во многих отраслях промышленности Японии были созданы рабочие организации, возрождаются и старые кре­стьянские союзы, заявившие о себе еще в 20 - 30-е годы. Для многих японцев открывшиеся вследствие этого возможности для улучшения своего положения служат доказательством того, что Япония все же что-то выиграла в результате войны. Один амери­канский корреспондент рассказывает о японском забастовщике в Токио, который посмотрел на американского солдата и сказал: «Так Япония победила, разве нет?». Сегодняшние японские заба­стовки многим напоминают крестьянские восстания прошлых дней, когда крестьяне требовали, чтобы размеры налогов и бар­щины были увязаны с производством. В этих восстаниях не было классовой борьбы в западном смысле, крестьяне вовсе не соби­рались менять систему. Так и сегодня забастовки в Японии не мешают производству. Излюбленной формой забастовки является «занять завод, не прекращать работать и, увеличивая производи­тельность, унижать руководство. Забастовщики на угольной шах­тах компании Мицуи, не допуская в забой весь менеджерский персонал, увеличили дневную добычу угля с 250 т до 620 т. Рабо­чие медных рудников в Асио во время «забастовки» увеличили производительность и удвоили свою зарплату»296.

Управлять побежденной страной всегда не просто, независи­мо от того, насколько разумна избранная для этой цели полити­ка. В Японии неизбежно острыми являются проблемы продоволь­ствия, жилья и конверсии. Они были бы столь же остры и при администрации, которая не привлекала бы к управлению япон­ские кадры. Проблема демобилизованных солдат, так пугавшая американскую администрацию еще до окончания войны, конеч­но, не так остра, как это могло бы быть в том случае, если бы от­казались от использования японских чиновников. Но и ее непро­сто решить. Японцы сознают эту трудность, и их газеты прошлой осенью сочувственно писали о том, насколько остра горечь по­ражения для солдат, перенесших столько лишений и проиграв­ших войну, предостерегали их от проявления эмоций и призыва­ли не терять самообладания. Возвратившаяся на родину армия в целом проявила замечательное самообладание, но безработица вкупе с поражением заставили некоторых солдат обратиться к старой модели поведения и вступить в тайные общества нацио­налистического толка. Они не могут смириться со своим нынеш­ним статусом. У них нет больше привилегий, японцы не оказы­вают им почета. Раньше раненые солдаты одевались в белое, и люди на улицах кланялись им. Даже в мирное время проводы или возвращение рекрута из армии были праздником для всей дерев­ни. Рекрут сидел на почетном месте, а вокруг ели, пили, танце­вали и устраивали представления. Возвратившемуся солдату се­годня такого внимания уже не оказывают. Семья принимает его в свой дом, и больше ничего. Во многих городах и поселках сол­дата встречают прохладно. И зная, как остро переживают япон­цы такую перемену в поведении, легко понять, почему он тянет­ся к своим старым соратникам, чтобы попытаться вернуть то время, когда в руках солдата находилась слава Японии. И кто-то из боевых друзей расскажет ему, как более удачливые солдаты Японии продолжают сражаться с войсками союзников на Яве, в Шаньси и в Маньчжурии; а почему он отчаивается? И он тоже будет сражаться, скажут они ему. Националистические тайные общества — древние институты в Японии; они «очищали имя» Японии. Возможными кандидатами в такие тайные общества все­гда были люди, привыкшие думать, что до тех пор, пока не «све­дешь счеты», мир как бы перевернут. Жестокость, свойственная членам обществ, подобных обществу Черного Дракона или Чер­ного Океана297, — это жестокость, допускаемая японской этикой в качестве гири своему имени, и японскому правительству еще долго придется подчеркивать приоритет гиму перед гири своему имени, чтобы преодолеть эту жестокость.

Для этого потребуется нечто большее, чем призыв к «самооб­ладанию». Потребуется реконструкция японской экономики, позволяющая дать средства к существованию и обеспечить «дол­жное место» мужчинам, которым сегодня двадцать-тридцать лет. Потребуется улучшить участь крестьян. Столкнувшись с эконо­мическими трудностями, японцы всегда возвращаются в родные деревни, и мелкие крестьянские хозяйства, опутанные долгами, а во многих местах еще и высокой арендной платой, не могут прокормить много ртов. Необходимо наладить промышленность, ибо сильное предубеждение против включения в долю наследства младших сыновей в конечном счете заставляет всех детей, кроме старшего сына, искать свое счастье в городе.

Японцам, несомненно, предстоит пройти еще долгий и труд­ный путь, но если в их государственном бюджете не будет расхо­дов на перевооружение, у них появится возможность поднять уровень жизни нации. Такая страна, как Япония, которая в те­чение десятилетия до Пёрл-Харбора тратила половину нацио­нального дохода на вооружение и содержание армии, может за­ложить основы здоровой экономики, если откажется от этих расходов и прогрессивно понизит поборы с крестьян. Как мы видели, в Японии было принято 60% продукции крестьянского хозяйства оставлять производителю; 40% отдавать в виде налогов и ренты. Это сильно отличается от положения в таких «рисовых» странах, как Бирма и Сиам, где производителю обычно оставля­лось 90% урожая. Именно эти огромные поборы с производите­ля сделали возможным в Японии финансирование национальной военной машины.

Любая европейская или азиатская страна, не собирающаяся в течение ближайшего десятилетия вооружаться, будет иметь по­тенциальное преимущество перед вооружившимися странами, потому что ее богатства могут быть использованы для строительства здоровой и процветающей экономики. Мы в США редко при­нимаем это обстоятельство в расчет в нашей европейской или ази­атской политике, ведь мы знаем, что нашу страну дорогостоящие программы национальной безопасности не истощат. Наша страна не была разорена. Мы не являемся преимущественно сельскохо­зяйственной страной. Нас более всего волнует проблема перепро­изводства в промышленности. Мы настолько усовершенствовали массовое производство и техническое оснащение, что наш народ остался бы без работы, если бы не крупные военные, социальные, научно-исследовательские программы и не производство предме­тов роскоши. У нас также остро стоит вопрос о выгодных разме­щениях капиталовложений. За пределами Соединенных Штатов положение совсем иное. Даже в Западной Европе оно не такое, как у нас. Несмотря на все требования репараций, Германия, которой запрещено перевооружаться, сможет примерно за десятилетний срок заложить основы крепкой, процветающей экономики, что было бы невозможно во Франции, если ее политика будет наце­лена на создание великой военной державы. Япония может рас­полагать аналогичными преимуществами перед Китаем. Милита­ризация — современная цель Китая, и эти амбиции поддержаны Соединенными Штатами. Япония же, если она не включит в свой бюджет милитаризацию, сможет, коль захочет, обеспечить себе процветание на многие годы, она сможет занять лидирующее ме­сто в торговле Востока. Она сможет извлекать из мирной полити­ки выгоды для своей экономики и поднять уровень жизни наро­да. Такая мирная Япония сможет занять почетное место среди других наций мира, и Соединенные Штаты могли бы оказать ей большую помощь, если бы продолжали поддерживать и дальше эту программу.

Чего американцы не могут сделать — и ни одна другая страна не сможет сделать, — так это создать указом свободную и демок­ратическую Японию. Этого еще ни разу не удавалось сделать ни в одной побежденной стране. Народу, имеющему собственные обыкновения и представления, иноземец не может навязать об­раз жизни, отвечающий его вкусам. Нельзя законодательно обя­зать японцев начать признавать авторитет выбранных депутатов и забыть о «должном месте», обусловленном их иерархической системой. Нельзя законом приучить их к простым и свободным контактам между людьми, к которым мы привыкли в Соединен­ных Штатах, к императиву быть независимым, к страсти, с кото­рой каждому индивиду приходится выбирать брачного партнера, свое место работы, дом, в котором он будет жить, и принимае­мые на себя обязанности. Вместе с тем, сами японцы достаточно определенно высказываются о необходимости перемен в этом направлении. После капитуляции японские политики заявляли о необходимости подталкивать людей к тому, чтобы они жили соб­ственной жизнью и доверяли своей совести. Они, конечно, не заявляли так, но все японцы понимают, что речь идет о переос­мыслении роли «стыда» (хадзи) в Японии, и о надежде на то, что среди их соотечественников будет крепнуть свобода — свобода от страха перед критикой и остракизмом со стороны «мира».

Социальное давление в Японии, пусть даже принятое добро­вольно, слишком многого требует от индивида. От него требует­ся скрывать свои эмоции, отказываться от своих желаний, все время видеть в себе представителя семьи, организации, нации. И японцы показали, что способны к самодисциплине, которую тре­бует от них такой курс. Но бремя чрезмерно тяжело. Ради соб­ственного блага им приходится слишком многое в себе подавлять. Опасаясь начать другую жизнь, менее обременительную для их психики, они последовали за милитаристами курсом, потребовав­шим от них нескончаемых затрат. А заплатив столь высокую цену, они стали самоуверенными и с презрением относятся к народам с менее требовательной этикой.

Признав агрессивный военный курс «ошибочным» и беспер­спективным, японцы сделали первый шаг к общественным пе­ременам. Теперь они снова надеются найти свой путь к достой­ному месту среди мирных народов. И этот мир должен быть мирным. В то время как Россия и Соединенные Штаты потра­тят ближайшие годы на вооружение друг против друга, Япония будет использовать свои «ноу-хау» для участия в этой войне. Од­нако признание вероятным такого исхода не означает автома­тического признания неизменными мирных намерений Японии. Мотивации японцев ситуативны. Япония будет искать свое ме­сто среди мирных народов, пока позволяют обстоятельства. Если обстоятельства изменятся, она будет искать свое место в мире, организованном наподобие военного лагеря.

В настоящее время японцы видят в милитаризме свет, кото­рый погас. И они еще посмотрят, действительно ли он погас в других странах мира. Если нет, то в сердце Японии вновь возго­рится воинственное пламя, и она покажет, на что еще способна. Если же он погаснет повсюду, то Япония будет готова доказать, что хорошо усвоила урок и поняла, что военно-империалистичес­кая авантюра не может закончиться с честью.


Дата добавления: 2015-09-10; просмотров: 5 | Нарушение авторских прав

Задание: Япония | Японцы в войне | Занимать должное место | Реформы Мэйдзи | Должник веков и мира | Оплата одной десятитысячной | Очищение своего имени | Круг человеческих чувств | Дилемма добродетели | Самодисциплина |


lektsii.net - Лекции.Нет - 2014-2020 год. (0.029 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав