Студопедия  
Главная страница | Контакты | Случайная страница

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Круг человеческих чувств

Читайте также:
  1. F. Чувство зрения
  2. I Часто ли я чувствую себя в изоляции от людей, часто ли я боюсь людей, в особенности фигур, наделенных властью, автрритетом?
  3. IХ. Круг человеческих чувств
  4. А) Чувство неполноценности и компенсация
  5. Автомобили и Их Влияние на Чувство Территории
  6. Априорные формы чувственности. Категории
  7. Борется с чувством голода, способствует снижению веса.
  8. Борьба за восстановление ущемленного чувства национального достоинства
  9. Брендинг чувств
  10. Бурные чувства

Этический кодекс, требующий, подобно японскому, строгого ис­полнения обязанностей и сурового самоограничения, может, в конце концов, оставить на личных желаниях клеймо зла, подле­жащего искоренению из человеческого сердца. На этом основы­вается классический буддизм, и поэтому вдвойне удивительно, что японский кодекс поведения так благосклонно относится к удовольствиям, доступным пяти человеческим чувствам. Несмот­ря на то что Япония - одна из крупнейших буддийских стран мира, ее этика в этом отношении радикально отличается от уче­ния Гаутамы Будды и священных книг буддизма187. Японцы не осуждают наслаждения. Они — не пуритане. Физические удоволь­ствия представляются им благим и достойным культивирования делом. Их ищут и ценят. Тем не менее, им должно быть отведено свое время. Их не следует смешивать с серьезными жизненными делами.

Такой кодекс поведения делает жизнь очень напряженной. К каким последствиям приводит это признание японцами чувствен­ных удовольствий, индийцу понять значительно легче, чем аме­риканцу. Американцы не убеждены, что удовольствиям надо учиться: человек может отказаться от чувственных наслаждений, но ему все время приходится противиться известному искуше­нию. Однако удовольствиям учатся точно так же, как и исполне­нию обязанностей. Во многих культурах не учат удовольствиям самим по себе, и поэтому люди довольно легко отдаются долгу самопожертвования. В этих культурах даже роль физического влечения мужчины и женщины иногда низводилась до минималь­ного уровня, чуть ли не подрывавшего гладкое течение семейной жизни, строящейся в таких странах на совсем иных основаниях. Культивируя физические удовольствия и в то же время устанав­ливая кодекс поведения, признающий эти физические удоволь­ствия тем, как образ жизни, которому не следует предаваться всерьез, японцы усложняют себе жизнь. Они предаются плотским удовольствиям как занятиям изящными искусствами, а потом, в полной мере насладившись, приносят их в жертву долгу.

Горячая ванна - одно из самых любимых ими маленьких удо­вольствий для тела. И для беднейшего крестьянина-рисовода, и для самого последнего слуги, равно как и для богатого аристок­рата, каждодневная горячая ванна — часть ежевечернего распо­рядка дня. Наиболее распространенная форма ванны — деревян­ная бочка с горящими под ней древесными углями для нагрева воды до 110° по Фаренгейту188 и выше. Перед погружением в бочку люди полностью обмываются и ополаскиваются, а затем целиком предаются наслаждению теплом и расслабляющему удовольствию от погружения в воду. Они сидят в ванне с поджатыми коленя­ми, как зародыш в утробе матери, вода по горло. Ежедневная ван­на ценится ими, как и американцами, из-за их чистоплотности, но они добавляют к этой ценности и тонкое искусство пассивного потакания своим слабостям, едва ли встречающееся в купальных обычаях других народов мира. Чем старше человек, говорят они, тем больше ему нравится ванна.

Существуют различные способы сокращения затрат и хлопот на такие ванны, но они непременно должны быть. В больших и малых городах есть крупные, похожие на плавательные бассей­ны, общественные бани, куда можно прийти, погрузиться в ней и поболтать в воде с случайным соседом. В деревнях некоторые женщины обыкновенно по очереди устраивают купания во дво­рах — японская благопристойность не требует при купании скрытности от постороннего взгляда, — и их семьи по очереди купаются. Всегда в любой семье, даже в хороших домах, семей­ная ванна принимается в порядке строгой очередности: гость, дед, отец, старший сын и так далее вплоть до самого последне­го слуги. Все выходят красные, как раки, и после этого семья со­бирается вместе, чтобы насладиться самым спокойным време­нем дня перед ужином.

Точно так же страстно, как и «горячую ванну», почитают они удовольствия «закаливания», традиционно включающего в себя обычай принимать холодный душ. Часто это называют «зимней гимнастикой», или «ледяным аскетизмом», и оно существует до сих пор, хотя и не в старой, традиционной форме. Та требовала перед рассветом выйти и посидеть под струями холодных горных ручьев. Даже обливание ледяной водой зимними ночами в нео­тапливаемых японских домах — совсем не легкая форма аскетиз­ма; этот обычай, в том виде, как он существовал в 90-х годах XIX в., описывает Персивал Лоуэлл189. Люди, добивавшиеся об­ретения особой целительной или пророческой силы, — но не те, кто становились потом священниками, — занимались ледяной аскетической практикой перед тем, как отойти ко сну, и встава­ли снова в 2 часа ночи, чтобы повторить ее в час, когда «купались боги». Они повторно занимались ею, проснувшись поутру, и сно­ва в полдень, и с наступлением сумерек190. Предрассветная аске­тическая практика была особенно популярна среди ревностно посвящавших себя занятиям на музыкальных инструментах или готовившихся к какой-то другой нерелигиозной деятельности. Для того чтобы закаливаться, можно подвергнуть себя испытанию любым холодом, но и для детей, занимающихся каллиграфией, признается особенно похвальным завершение практических за­нятий с онемевшими и оцепеневшими пальцами. Современные начальные школы не отапливаются, и это считается большим до­стоинством, поскольку дети закаляются для будущих трудностей жизни. Западных людей более впечатляли постоянные простуды и сопливые носы, которые, конечно, не были подвластны обычаю.

Сон — другая любимая слабость японцев. Он представляет одно из самых совершенных их искусств. Они спят, полностью расслабившись, в любом положении и при обстоятельствах, при­знаваемых нами абсолютно непригодными для сна. Это вызыва­ло удивление у многих западных исследователей, изучавших японцев. Американцы считают бессонницу почти синонимом психического расстройства, и, по нашим стандартам, для японс­кого характера типична крайняя напряженность. Но японцы ус­траивают детскую игру «спокойной ночи». Они также рано ложат­ся спать, и трудно найти другой восточный народ, поступающий подобно им. Сельчане, отошедшие с наступлением сумерек ко сну, не следуют нашему правилу восстановления сил к утру, по­скольку такого рода соображения непонятны им. Один хорошо знакомый с японцами западный человек писал: «Всякому, кто отправляется в Японию, следует отказаться от мысли, что в его обязанности входит, выспавшись и отдохнув ночью, подготовить­ся к работе. Он должен отделить сон от проблем восстановления сил и отдыха». Нужно также стоять «на своих ногах, что предпо­лагает и работать, независимо ни от чего»191. Американцы при­выкли смотреть на сон как на нечто, совершаемое человеком для поддержания своих сил, и первое, что делает большинство из нас после утреннего пробуждения, — мысленно просчитывает, как долго мы спали этой ночью. Продолжительность сна говорит нам о нашей способности энергично и эффективно действовать в этот день. У японцев иное отношение ко сну. Они любят спать и, пока все спокойно, охотно предаются сну.

В то же время они безжалостно жертвуют сном. Студент, го­товящийся к экзаменам, занимается днем и ночью, не задумываясь над тем, что сон позволил бы ему лучше подготовиться к ис­пытанию. На военных учениях сон должен быть принесен в жер­тву дисциплине. Прикомандированный к японской армии в 1934-1935 гг. полковник Гарольд Дауд рассказывает о своей бе­седе с капитаном Тэсимой. На маневрах в мирное время войско­вые части «дважды совершали переходы в течение трех дней и двух ночей, не ведая сна, за исключением тех мгновений, когда удавалось урвать время на десятиминутных привалах и случайных кратких остановках. Иногда солдаты спали на ходу. Наш младший лейтенант развеселил всех, угодив во время крепкого сна на мар­ше прямо на штабель дров сбоку от дороги». Когда, наконец, раз­били лагерь, ни у кого все равно не было возможности заснуть: все получили наряды на сторожевую и патрульную службы. «Я спросил: «Но почему бы не дать кому-нибудь из них соснуть?» «Нет», — ответил он. — «В этом нет необходимости. Они уже зна­ют, как спать. Им нужно научиться не спать»»192. Тут в двух сло­вах представлен японский взгляд.

Еда, как тепло и сон, - одновременно и отдых, которым сво­бодно наслаждаются как удовольствием, и дисциплина, исполь­зуемая для закаливания характера. Японцы предаются приему пищи из бесконечного количества блюд как ритуалу досуга, ког­да иной раз приносят немного еды, и ее много хвалят за вид и за вкус. Но в то же время обращают внимание на дисциплинирую­щий элемент. «Быстро есть, быстро испражняться - одно из ос­новных правил», — приводит сказанные в виде поговорки слова японского крестьянина Экштейн193. «Еда не считается особо важ­ным делом... Она необходима для поддержания жизни, поэтому должна быть, насколько возможно, кратковременным занятием. В отличие от Европы, здесь детей, особенно мальчиков, застав­ляют есть не медленно, а как можно быстрее» (курсив мой)194. В буддийских монастырях, где монахи соблюдают строгую дисцип­лину, в предтрапезной молитве они просят о ниспослании им не­забвения о том, что пища - это только лечебное средство; смысл всего этого таков: закаляющие свой характер люди должны пре­небрегать пищей как удовольствием и относиться к ней только как к необходимости.

Согласно японским взглядам, недобровольное лишение пищи — особенно хорошее испытание степени «закалки» характера. Как и упомянутые ранее тепло и сон, так и пребывание без пищи по­зволяет также показать, что японец способен «вынести это» и, подобно самураю, может «держать в зубах зубочистку». Если япо­нец, обходясь без пищи, в состоянии перенести это испытание, то сила его не убывает из-за отсутствия калорий и витаминов, а прибывает благодаря торжеству его духа. Японцы не признают постулируемой американцами однолинейной связи между пита­нием и физической силой. Поэтому токийское радио во время войны могло рассказывать собравшимся в укрытиях от налетов самолетов людям, что физические упражнения позволят голода­ющим людям вновь стать сильными и энергичными.

Романтическая любовь — другое культивируемое японцами «человеческое чувство». Несмотря на то, что она противоречит их формам брака и их семейным обязанностям, в Японии она дос­таточно обычное явление. Японские романы полны ею, хотя их главные герои, как и во французской литературе, всегда женаты. Двойное самоубийство любовников — излюбленная тема их лите­ратуры и разговоров. Написанная в XI в. «Повесть о Гэндзи»195, прекрасное произведение о романтической любви и одно из ве­личайших из когда-либо созданных в мире литературных творе­ний, и повести о любви князей и самураев феодальных времен относятся к этого же рода литературе о романтической любви. Она - главная тема их современных романов. Контраст с отно­шением к ней в китайской литературе очень значителен. Китай­цы спасаются от больших неприятностей тем, что слабо прори­совывают романтическую любовь и эротические удовольствия, и поэтому семейная жизнь течет у них гладко.

Американцам, конечно, легче понять японцев, чем китайцев, но, тем не менее, понимание это довольно поверхностное. На эротические удовольствия у нас много табу, которых нет у япон­цев. Это - область, в которой мы - моралисты, а они — нет. Как и любое другое «человеческое чувство», секс воспринимается ими как совершенно непорочное явление на своем маленьком месте 1 в жизни. В «человеческих чувствах» нет никакого зла, и поэтому морализировать по поводу сексуальных удовольствий бессмыс­ленно. Японцы до сих пор еще комментируют тот факт призна­ния американцами и англичанами некоторых из любимых ими книг с порнографическими картинками и изображения ими в мрачном свете Ёсивары196 — квартала девушек-гейш и проститу­ток. Японцы даже в первые годы контактов с Западом очень ост­ро реагировали на эту критику иностранцев и приняли законы с целью сближения их практики жизни с западными стандартами. Но никакое правовое урегулирование не позволило преодолеть культурные различия.

Образованные японцы в общем признают, что англичане и американцы находят аморальность и непристойность там, где, по их мнению, они отсутствуют, но ими не принимается во внима­ние пропасть, лежащая между привычным для нас отношением и их убеждением, что «человеческие чувства» не надо смешивать с серьезными жизненными делами. Однако это же — основная причина трудностей для нашего понимания отношения японцев к любви и эротическому удовольствию. Они отделяют одну об­ласть, отводимую жене, от другой, отданной эротическому удо­вольствию. Обе равно открыты. Они не отделены друг от друга, как в американской жизни, благодаря тому, что человек открывает одну область общественному взору, а другую делает секретной. Они разделены из-за того, что одна из них относится к кругу ос­новных обязанностей человека, а другая — к кругу несуществен­ных развлечений. Этот способ предоставления каждой сфере жизни «должного места» разводит две названные области по­рознь — для идеального отца семьи и для жуира. Японцы не со­здают себе идеала, как поступаем мы в Соединенных Штатах, когда видим в любви и браке одно и то же. Мы признаем любовь в той мере, в какой она служит основанием для выбора себе суп­руги или супруга. «Любить друг друга» — это самое веское осно­вание для брака. Физическое влечение мужа после брака к дру­гой женщине оскорбительно для его жены, так как он где-то на стороне делится тем, что принадлежит по праву ей. Японцы су­дят об этом иначе. Молодому человеку при выборе супруги сле­дует подчиниться воле его родителей и жениться вслепую. Он должен соблюдать много формальностей в своих отношениях с женой. Даже в круге тесных семейных отношений дети не видят их обмена чувственными эротическими «жестами». «Истинной целью брака», — пишет в одном из их журналов наш современник-японец, — в этой стране считается рождение детей и гарантия, таким образом, преемственности в жизни семьи. Любая, отличная от этого цель, должна просто извращать настоящее значение его». Но это не значит, что мужчина будет добродетельным, если ограничится такой жизнью. Он содержит любовницу, если может позволить себе это. Женщину, пленившую его воображение, он не приводит в свою семью, как это делают в Китае. Если бы он так поступил, то две сферы жизни, которые должны быть разде­лены, оказались бы перепутаны. Девушка может быть гейшей, очень искусной в музыке, танцах, массаже и искусстве развлече­ния, или проституткой. В любом случае он заключает контракт с нанявшим ее домом, и этот контракт защищает девушку от возможности быть брошенной и гарантирует ей денежное вознаграж­дение. Он помогает ей создать свой собственный дом. Только в самых исключительных случаях, когда у девушки есть ребенок, которого он хочет воспитывать вместе со своими детьми, он при­водит ее в свой дом, а потом она становится одной из его служа­нок, но не наложницей. Ребенок называет законную жену «ма­мой», связь же между настоящей матерью и ее ребенком не признаётся. Поэтому в целом восточная полигамия, столь типичная для Китая традиционная модель, — абсолютно не японский институт. Японцы даже пространственно разделяют семейные обязанности и «человеческие чувства».

Только мужчины из высшего класса могли позволить себе со­держать любовниц, а большинство их посещало время от време­ни гейш или проституток. Эти посещения ни в коей мере не со­вершаются тайком. Жена может собирать и готовить мужа к его вечерним развлечениям. Дом, который он посещает, может при­слать счет его жене, и она как само собой разумеющееся оплатит его. Она может быть несчастна из-за этого, но это ее личное дело. Посещение дома гейши стоит дороже, чем посещение проститут­ки, однако плата за привилегию на такой вечер не предполагает права мужчины на использование ее в качестве сексуального парт­нера. Он получит удовольствие от отдыха в компании красиво одетых и необычайно манерных девушек, обученных до мелочей исполнять свою роль. Чтобы иметь доступ к какой-нибудь гейше, мужчина должен стать ее патроном и заключить договор, соглас­но которому она становится его любовницей, или ему нужно на­столько пленить ее своей привлекательностью, что она сама по­корится его воле. Однако вечер с гейшами не лишен элементов сексуальности. Их танцы, остроумие, песни, жесты традиционно суггестивны и тщательно рассчитаны на выражение всего того, что не в состоянии исполнить жены из высшего класса общества. Они принадлежат к «кругу человеческих чувств» и оказывают помощь женщинам из «круга ко». Нет основания отказываться от удоволь­ствия, но у двух сфер — различное предназначение.

Проститутки живут в публичных домах, и мужчина после ве­чера с гейшей, если хочет, может посетить проститутку. Плата — низкая, и безденежные мужчины могут довольствоваться такой формой снятия напряжения и не посещать гейш. Портреты де­вушек помещают снаружи дома, и мужчины, совершенно безза­стенчиво рассматривая их и делая по ним свой выбор, проводят здесь обычно много времени. У этих девушек низкий статус, и они не носят, как гейши, на голове остроконечную башенку. Большинство из них — дочери бедняков, проданные семьями в заведения из-за нужды в деньгах, но они не учились искусству развлекать, которым владеют гейши. В былые времена, до того, как Япония согласилась с неодобрительным отношением Запада к этому обычаю и ликвидировала его, у девушек была привычка, сидя на публике, демонстрировать выбирающим человеческий товар покупателям свои бесстрастные лица. Сегодня вместо это­го вывешиваются фотографии.

Кого-то из этих девушек может выбрать мужчина и стать ее единственным патроном; заключив договор с ее домом, он возводит ее в ранг любовницы. Девушки защищены условиями до­говора. Однако мужчина может взять в любовницы, не подписав договора, служанку или продавщицу, а такие «добровольные лю­бовницы» особенно беззащитны. Именно этим девушкам, оче­видно, приходилось особенно часто иметь любовные связи со своими партнерами, но они — за рамками всех признанных кру­гов обязанностей. Когда японцы читают наши рассказы и стихи о брошенных своими любовниками и опечаленных молодых жен­щинах с «детьми на коленях», они отождествляют этих матерей незаконнорожденных детей со своими «добровольными любов­ницами».

Часть традиционных японских «человеческих чувств» состав­ляет терпимость к гомосексуальным отношениям. В старой Япо­нии это были санкционированные среди мужчин высокого ста­туса — самураев и монахов — удовольствия. В период Мэйдзи, когда Япония, желая завоевать поддержку Запада, объявила не­законным многое из привычного для нее поведения, она приня­ла решение, что это привычное поведение должно быть наказуе­мо по закону. Однако до сих пор оно — в числе тех «человеческих чувств», к которым морализаторское отношение неприменимо. Ему должно быть отведено соответствующее место и его не сле­дует считать продолжением семейных отношений. Поэтому вряд ли здесь признаётся опасным для мужчины или женщины «стать» гомосексуалом, как это называется на Западе, хотя мужчина мо­жет избрать профессию мужского гейши. Японцев особенно шо­кировала пассивная гомосексуальность взрослых в Соединенных Штатах. В Японии взрослые мужчины искали бы партнеров-мальчиков, поскольку считают пассивную роль ниже своего дос­тоинства. Японцы очерчивают собственные границы дозволенно­го для мужчины, чтобы сохранить у него чувство собственного достоинства, но это — не наши границы.

Японцы также не морализируют по поводу аутоэротических удовольствий. Ни один народ в мире никогда не имел такого ко­личества предназначенных для этой цели приспособлений. Зап­ретив некоторые из приобретших наибольшую известность пред­метов из этой области, японцы также пытались предупредить осуждение иностранцев, но сами никогда не воспринимали их как инструменты зла. Суровое осуждение на Западе — более су­ровое даже в большинстве стран Европы, чем в Соединенных Штатах, — мастурбации глубоко проникает в наше сознание, прежде чем мы становимся взрослыми. Мальчик слышит, как ему нашептывают, что из-за этого он станет глупым мужчиной или будет лысым. Когда он был младенцем, его мать, возможно, была бдительна, обращала слишком много внимания на это и наказывала его физически. Может быть, она связывала его руки. Может быть, говорила, что Бог накажет его. Японские младенцы и дети не прошли через подобный опыт, и поэтому, когда становятся взрослыми, не могут относиться к этому, как мы. Аутоэротизм для японцев — это удовольствие, в котором они не видят греха, они считают возможным контроль за ним, отводя ему малое место в порядочной жизни.

Другое допустимое «человеческое чувство» — выпивка. Япон­цы признают наш американский феномен полного воздержания от алкоголя одной из странных причуд Запада. Точно так же они относятся и к нашей местной агитации с призывами голосовать за объявление безалкогольным района нашего проживания. Ни один здравомыслящий мужчина не откажется, вероятно, от удо­вольствия выпить сакэ. Но алкоголь относится к числу малых удо­вольствий, и ни один здравомыслящий японец не позволит себе безудержно предаваться ему. По их мнению, опасность «стать» пьяницей грозит человеку не больше, чем «стать» гомосексуалом, и действительно, в Японии нет такой социальной проблемы, как компульсивный алкоголик. Алкоголь — это приятное расслабле­ние, и семья и даже общественность не признают человека оттал­кивающе противным, если он находится «под градусом». Мало­вероятно, что он будет буйствовать и, конечно, никому не придет в голову, что он может отколотить своих детей. Шумная попой­ка — довольно обычное явление, и на них царит всеобщая свобо­да от строгих японских правил поз и жестов. В городах на вече­ринках с выпивкой сакэ мужчины любят сидеть впритирку.

Обычно японцы отделяют выпивку от закуски. Как только мужчина на деревенской вечеринке, где подают сакэ, отведает рис, это значит, он кончил пить. Он перешел в другой «круг» и поэтому отделяет одно от другого. Дома он может выпить сакэ после еды, но не делает это одновременно. Он предается пооче­редно то одному, то другому наслаждению.

У этого японского взгляда на «человеческие чувства» есть не­сколько последствий. Он вырывает почву из-под ног западной философии двух сил, плоти и духа, постоянно ведущих борьбу за верховенство в каждой человеческой жизни. В японской филосо­фии плоть — не зло. Возможные услаждения ее — не грех. Душа и тело - не противостоящие в универсуме силы, и японцы доводят этот принцип до логического завершения: мир — это не поле бра­ни добра и зла. Сэр Джордж Сэнсом пишет: «Кажется, в течение всей своей истории японцы в определенной степени сохраняли это неумение выделить проблему зла или нежелание бороться с ней»197. Фактически она не признавалась ими как мировоззрение. Они верят, что у человека две души, но это не ведущие между собой борьбу благие и дурные порывы. Это — «благородная» душа и «грубая» душа, и в жизни любого человека — и даже любого на­рода — есть такие случаи, когда нужно быть «благородным», а когда — «грубым». Не суждено одной душе быть в аду, а другой — на небесах. Они обе нужны и хороши в зависимости от случая. Даже их боги - совершенно откровенное сочетание добра и зла. Очень популярен у японцев «Доблестный, Яростный, Быстрый Бог-Муж» Сусаноо198, брат богини Солнца, оскорбительное по­ведение которого в отношении сестры позволило бы западной мифологии назвать его дьяволом. Сестра пытается выгнать его из своих владений, поскольку у нее есть подозрения по поводу мо­тивов его визита к ней. Он ведет себя нагло: разбрасывает фека­лии в ее ритуальном зале, где она вместе со свитой справляет праздник первых плодов. Им разрушено ограждение рисовых полей — это ужасный поступок. Он совершает худший из всех — и самый непонятный для западного человека — проступок: бро­сает в ее комнату через проделанную в крыше дыру пегую лошадь с «содранной, начиная с хвоста, шкурой». За все эти оскорбления Сусаноо судят боги, сурово наказывают его и изгоняют с небес в Страну Мрака. Но он остается любимым и должным образом по­читаемым божеством японского пантеона. Подобного рода боги-герои есть во многих мифологиях мира. Однако религии с высо­кой этикой исключили их, поскольку философия космического конфликта добра и зла признает более правильным деление сверхъестественных существ на группы, столь же различающие­ся, как черное и белое.

Японцы всегда совершенно откровенно не признавали, что добродетель — это борьба со злом. Как постоянно в течение ве­ков повторяли их философы и религиозные проповедники, такая мораль чужда Японии. Они открыто говорят об этом, как о дока­зательстве морального превосходства своего народа. Китайцам, заявляют они, нужен был моральный кодекс, возводивший в аб­солют жэнь — справедливое и благожелательное поведение, при отсутствии его все люди и их поступки могут оказаться несовер­шенными. «Моральный кодекс нужен был китайцам, более низ­кие натуры которых требовали подобного рода искусственных средств сдерживания». Так написал великий синтоист XVIII В; Мотоори199, и об этом же писали и говорили современные буддийские проповедники и националистические лидеры. По их словам, в Японии человеческая природа естественно добра и заслужива­ет доверия. Нет необходимости бороться с ее злой половиной, Нужно только прочистить глаза души и вести себя сообразно каждому конкретному случаю. Если она допустила свое «загрязне­ние», то нечистота легко устраняется и сущностная добродетель человека засияет вновь. В Японии буддийская философия даль­ше, чем в любой другой стране, зашла в признании того, что вся­кий человек — потенциальный Будда и что правила добродетели таятся не в священных писаниях, а в просветленной и невинной душе человека. Почему человек не должен доверять тому, что он открывает в ней? Зло не присуще душе человека. У японцев нет богословия, устами псалмопевца возглашающего: «Вот, я в без­законии зачат, и во грехе родила меня мать моя»200. У них,нет уче­ния о грехопадении человека. «Человеческие чувства» — не под­лежащие осуждению милости. И ни философ, ни крестьянин не осуждают их.

С точки зрения американцев, подобного рода учения взыва­ют к философии вседозволенности и распущенности. Однако, как мы уже видели, японцы признают высшей задачей человека ис­полнение им своих обязанностей. Они полностью согласны с тем,. что оплата он означает принесение в жертву личных желаний и удовольствий. Идея поиска счастья как важной цели в жизни представляется им странной и безнравственной. Счастье — это возможность расслабиться, которую человек позволяет себе при наличии у него условий для этого, но абсолютно бессмысленно придавать ему значение чего-то такого, с чем следовало бы счи­таться государству и семье. Для них естественно, что человек,, живя в соответствии со своими обязанностями тю, ко и гири, не­редко глубоко страдает. Это осложняет их жизнь, но они готовы к этому. Они постоянно отказываются от удовольствий, не счи­тающихся ими ни в коем случае злом. Для чего нужна сила воли. Но эта сила — самая почитаемая в Японии добродетель.

Такому отношению японцев созвучно и редкое появление в их романах и пьесах «счастливого конца». Американская публика страстно жаждет благополучной развязки. Ей хочется верить, что люди отныне счастливы. Она хочет знать, что добродетель вознаг­раждена. Если в конце пьесы ей приходится плакать, то это дол­жно происходить из-за скверного характера героя или из-за того, что он стал жертвой плохого социального порядка. Но куда при­ятней, если все кончается счастливо для героя. Японская публи­ка в слезах наблюдает, как герой идет к своему трагическому кон­цу, а прекрасная героиня убита тем, что фортуна отвернулась от нее. Подобные сюжеты — кульминационный момент вечерних представлений. Народ идет в театр, чтобы посмотреть их. Даже современные японские фильмы основаны на теме страданий ге­роя и героини. Они влюблены друг в друга и отказываются от своего любимого или своей возлюбленной. Они счастливо женятся или выходят замуж, и один из них во исполнение своего долга совершает самоубийство. Жена, посвятившая себя спасению карьеры мужа и пробуждению в нем желания развить свой большой актерский дар, накануне его успеха скрывается в большом горо­де, чтобы дать ему возможность начать новую жизнь, и, не сетуя, умирает в нищете в день его великого триумфа. «Счастливый ко­нец» не нужен. Жалость и сочувствие к жертвующим собой герою и героине имеют полное право на их выражение. Страдания ге­роев — это не ниспосланная божья кара. Они — свидетельство готовности их любой ценой исполнить свой долг и не позволить ничему — ни разлуке, ни болезни, ни смерти — сбить себя с пра­ведного пути.

Современные японские фильмы о войне придерживаются этой же традиции. Смотревшие их американцы часто говорят, что они — лучшая из когда-либо виденной ими пацифистская пропаганда. Реакция типично американская, так как фильмы полностью посвящены жертвам и страданиям войны. Они не рекламируют военные парады, оркестры, величественную де­монстрацию маневров флота или крупных боевых орудий. Будь то русско-японская война или китайский инцидент201, они на­стойчиво уделяют много внимания монотонному чередованию грязи и маршировки, муке непритязательного боя, бесконечно­сти военных кампаний. Их финальные сцены — это не победа и даже не атаки с криками «банзай». Это — ночные остановки в каком-нибудь утопающем в грязи безликом китайском городиш­ке. Или они показывают измученных, хромых и слепых предста­вителей трех поколений японской семьи, переживших три вой­ны. Или они показывают семью, оплакивающую у себя дома после гибели солдата потерю мужа, отца, кормильца и готовя­щуюся продолжать жизнь без него. Бодрящего фона англо-аме­риканских фильмов — «кавалькад» в них нет совсем. Они даже не драматизируют тему реабилитации раненых ветеранов. Даже не напоминают о целях, ради которых велась война. Для япон­ской публики достаточно того, что все люди на экране оплати­ли он всем, что у них было, и поэтому в Японии такие фильмы считались милитаристской пропагандой. Их заказчики знали, что этими фильмами они не пробуждают у японских зрителей интереса к пацифизму.

Х


Дата добавления: 2015-09-10; просмотров: 7 | Нарушение авторских прав

Задание: Япония | Японцы в войне | Занимать должное место | Реформы Мэйдзи | Должник веков и мира | Оплата одной десятитысячной | Самодисциплина | Ребенок учится | Япония после капитуляции | Глоссарий |


lektsii.net - Лекции.Нет - 2014-2020 год. (0.012 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав