Студопедия  
Главная страница | Контакты | Случайная страница

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Японцы в войне

Читайте также:
  1. II. Японцы в войне
  2. III. Вожди дороже нам вдвойне, когда они уже в стене
  3. Баллада о войне
  4. Борьба западных адыгов за свою независимость в Русско-Кавказской войне
  5. Глава X БЫТ, ИЛИ НА ВОЙНЕ — КАК НА ВОЙНЕ
  6. Грузины на фронтах германо-советской войны, их участие в партизанской войне и в движении Сопротивления
  7. Делалось все просто. Огромной армии намеренно не давали победы в этой войне!
  8. Законы Мэрфи о войне
  9. ЗАМЕТКИ О БУДУЩЕЙ ВОЙНЕ ПИСЬМО НА ЗЛОБОДНЕВНУЮ ТЕМУ
  10. Ложь Линдона Джонсона о войне во Вьетнаме

В любой культурной традиции есть свои общепринятые правила ведения войны; все западные народы, независимо от их культур­ного своеобразия, придерживаются некоторых из таких правил. Существуют определенные боевые призывы к решительным во­енным действиям, определенные формы успокоения населения в случае локальных поражений, известная повторяемость в соот­ношении погибших и сдавшихся в плен, определенные правила поведения военнопленных. Все это предсказуемо в войнах меж­ду западными народами только потому, что у них есть большая общая культурная традиция, включающая даже ведение войны.

Все японские отличия от военных условностей Запада осно­вывались на их взглядах на жизнь и представлениях о человечес­ком долге. Для целей системного анализа японской культуры и поведения японцев не имело особого значения, были или нет существенными с военной точки зрения их отличия от наших ортодоксий, но любое из них могло оказаться важным для нас, поскольку все они поднимали вопросы о национальном характе­ре японцев, на которые мы должны были дать ответы.

Сами посылки, использованные Японией для оправдания вой­ны, отличались от американских. В них иначе определялась меж­дународная ситуация. Америка вела войну против агрессии стран оси9. Япония, Италия и Германия вероломно нарушили междуна­родный мир своими агрессивными действиями. Где бы державы оси ни захватывали власть — Маньчжоу-го10, в Эфиопии, в Польше, — они всюду вступали на пагубный путь угнетения слабых народов. Они совершали преступления против признанного миром прави­ла «живи и жить давай другим» или, по крайней мере, против пра­вила «открытых дверей» для свободного предпринимательства. Япо­ния же на причину возникновения войны смотрела совсем иначе. В мире долго царила анархия, поскольку каждая нация пользова­лась правом полного суверенитета. Япония же считала, что нужно бороться за установление в мире иерархии — конечно же, во главе с ней, так как она одна представляет собой подлинно иерархичную сверху донизу нацию и поэтому понимает необходимость каждого народа занимать «должное место» в мире. Добившись единства и мира у себя в стране, ограничив бандитизм, построив дороги, элек­троэнергетику и создав сталеплавильную промышленность, обучая, по данным официальной статистики, 99,5% подрастающего поко­ления в государственных школах, Япония должна, согласно ее представлениям, помочь подняться своему младшему брату — от­сталому Китаю. Японцам, принадлежащим к той же расе, что и другие народы Великой Восточной Азии11, следует устранить из этой части мира Соединенные Штаты, а вслед за ними — Британию и Россию и «занять должное место» в мире. Всем странам следует быть единым миром, представляющим собой международную иерархию. В следующей главе мы рассмотрим особое значение иерархии для японской культуры. Создание ее в мире было орга­ничной для Японии фантазией. Но, к несчастью для нее, оккупи­рованные ею страны смотрели на мир иначе. Поражение Японии не повлекло за собой морального отказа ее от идеалов Великой Во­сточной Азии, и даже совсем не шовинистически настроенные японцы-военнопленные редко осуждали цели Японии на конти­ненте и в юго-западных районах Тихого океана. В течение еще очень долгого времени Япония будет сохранять некоторые свои ба­зовые установки и среди них одну из важнейших — веру в иерар­хию. Она чужда предпочитающим равенство американцам, но, тем не менее, мы должны понимать, что Япония называет иерархией и какие выгоды она научилась извлекать из нее.

Япония возлагала также надежды на свою победу, исходя из иных, чем большинство американцев, оснований. Она объявля­ла, что ее победа будет победой духа над материей. Америка ве­лика, ее вооружение превосходно, но какое это имеет значение? Мы всё это предвидели и учли, говорили японцы. «Если бы нас пугали математические величины, — читали японцы в крупней­шей газете своей страны «Майнити симбун», — мы не начали бы войну. Но великие ресурсы противника созданы не этой войной».

Даже когда Япония побеждала, ее гражданские власти, верховное командование и солдаты повторяли, что это — результат не воору­женного соперничества, а борьбы американской веры в вещи с их верой в дух. Когда же побеждали мы, они снова и снова твердили, что в таком соперничестве материальная сила неизбежно должна проиграть. Эта догма, несомненно, стала ходячим алиби во время их поражений на островах Сайпан и Иводзима12, но создана она была не для оправдания поражений. Это был боевой призыв во времена японских побед, и он стал общепризнанным лозунгом еще задолго до Пёрл-Харбора13. В 30-е годы XX в. генерал Араки14, фанатик-ми­литарист, одно время военный министр, писал в адресованной «все­му японскому народу» брошюре, что «истинной миссией» Японии является «распространение и прославление Императорского пути до пределов четырех океанов. Несоразмерность сил не беспокоит нас. Почему нас должно беспокоить материальное?».

Но, конечно же, японцы, как и любая другая нация, готовя­щаяся к войне, беспокоились об этом. В 30-е годы XX в. направ­ляемая на вооружение доля национального дохода Японии вы­росла астрономически. Ко времени нападения на Пёрл-Харбор приблизительно половина ее совокупного национального дохо­да шла на цели сухопутных и военно-морских сил, и лишь 17% общих расходов правительства предназначались для финансиро­вания всего, связанного с гражданской администрацией. Разли­чия между Японией и западными странами состояли не в беспеч­ности Японии в вопросах материального вооружения, а в том, что корабли и пушки считались ею лишь внешней демонстрацией нетленного Японского Духа. Они служили символами точно так же, как и меч самурая был символом его достоинства.

Япония столь же последовательно упорствовала в своей опо­ре на нематериальные ресурсы, как Америка — на материальную мощь. Как и Соединенным Штатам, Японии пришлось органи­зовывать кампании по борьбе за энергичное развитие промыш­ленного производства, но исходила она из собственных посылок. Дух — это всё, заявляли японцы, и он вечен; материальные вещи, конечно, необходимы, но они второстепенны по значению и тленны со временем. «У материальных ресурсов есть свои сро­ки, — неоднократно повторяло японское радио, — всем ясно, что материальные ресурсы не могут храниться тысячу лет». И это упование на дух было буквально вплетено в рутину военной жиз­ни; их военный катехизис включал девиз — традиционный, а не изобретенный специально для этой войны, — «противопоставь нашу выучку их численному превосходству, нашу плоть — их ста­ли». Их воинские уставы начинались с набранной жирным шриф­том строчки: «Прочти это, и мы победим в войне». Их летчики, совершавшие на своих карликовых самолетах самоубийственные налеты на наши военные корабли, являли собой подтверждение превосходства духовного над материальным. Они называли их отрядами камикадзе15 потому, что камикадзэ[1]это божественный ветер, который спас Японию в XIII в. от вторжения войск Чин­гисхана, рассеяв и опрокинув его транспортные корабли16.

Даже в невоенных ситуациях японские власти признавали в буквальном смысле слова превосходство духа над материальны­ми условиями жизни. Утомляет ли людей двадцатичасовая рабо­та на заводах или длящиеся всю ночь бомбежки? «Чем тяжелее нашим телам, тем крепче наша воля, наш дух», «чем больше мы устаем, тем лучше наша выучка». Холодно ли людям зимой в бом­боубежищах? Общество физической культуры Дай-Ниппон предлагало в радиопередаче физические упражнения для согревания тела, которые заменили бы не только обогревательные приборы и постель, но и стали бы своеобразной подменой столь недоста­ющей для поддержания нормальных физических сил еды. «Ко­нечно, кто-то может сказать, что при сегодняшней нехватке про­довольствия мы не можем думать о физических упражнениях. Нет! Чем больше нам не хватает пищи, тем усерднее мы должны укреплять наши физические силы другими средствами». То есть нам нужно укреплять наши физические силы, еще больше рас­ходуя их. Американское представление о физической энергии человека, при расчете его физических сил всегда принимающее во внимание, спал ли он минувшей ночью восемь или пять часов, питался ли он регулярно, не холодно ли ему, сталкивается здесь с системой исчисления ее, не основанной на подсчетах запаса физической энергии. Это было бы слишком материально.

Японское радио во время войны пошло еще дальше. В битве дух одолевал даже факт физической смерти. В одной радиопере­даче рассказывалось о герое-летчике и чуде его победы над смер­тью: «После завершения воздушного боя японские самолеты не­большими группами по три — четыре самолета возвращались на свою базу. Капитан вернулся одним из первых. Выйдя из само­лета, он встал на землю и посмотрел на небо в бинокль. Когда парни его возвращались, он вел им счет. Он был довольно бле­ден, но все же сохранял твердость духа. По возвращении после­днего самолета подготовил рапорт и отправился в штаб. В штабе он зачитал рапорт командиру. Однако сразу же после этого он неожиданно упал на землю. Офицеры тотчас же бросились к нему на помощь, но, увы, он был мертв. При обследовании его тела установили, что оно уже остыло и что у капитана пулевое ране­ние грудной клетки, оказавшееся смертельным. Невозможно, чтобы тело только что умершего человека было холодным. Тем не менее, тело мертвого капитана было холодным как лед. Капитан, должно быть, был мертв уже давно, и рапортовал его дух. Такой чудесный факт стал возможен, очевидно, благодаря сильному чувству ответственности, которым обладал капитан».

Для американцев, конечно, такого рода сообщение — жесто­кая сказка, но воспитанные японцы не смеялись над этой радио­передачей. Японские слушатели не воспринимали ее как небы­лицу. Прежде всего они отмечали, что диктор правдиво сказал о подвиге капитана как о «чудесном факте». А почему бы нет? Душу можно натренировать; очевидно, капитан был непревзойденным мастером самодисциплины. Если все японцы знают, что «укро­щенный дух может сохраняться в течение тысячи лет, то почему не мог он несколько часов продержаться в теле капитана воен­но-воздушных сил, для которого ответственность стала основным законом всей его жизни? Японцы были уверены, что человек может специальными упражнениями совершенствовать свой дух. Капитан учился этому и потому достиг совершенства.

Как американцы мы можем совсем не обращать внимания на эти японские крайности, принимая их за алиби несчастного на­рода или за инфантилизм заблуждающихся. Однако чем чаще мы будем поступать так, тем меньше преуспеем в отношениях с япон­цами как в условиях войны, так и мира. Японцам их принципы прививались с помощью определенных табу и отказов, опреде­ленных методов обучения и дисциплинарного воспитания, и эти принципы — не какие-то частные случайности. Только при усло­вии признания их американцами мы сможем понять, что япон­цы имеют в виду, когда при поражении признаются, что им не хватило духа и что оборона «бамбуковыми копьями» была фан­тазией. И, что еще важней, мы сможем оценить их признание, что их духа оказалось недостаточно и что и в битве, и на заводе ему не уступал дух американского народа. Как говорили японцы пос­ле своего поражения: в войне их слишком «занимало субъектив­ное».

Японская манера сообщать во время войны о различного рода вещах, не только о необходимости иерархии и верховенстве духа, открывалась исследователю-культуркомпаративисту. Они посто­янно говорили о безопасности и моральном состоянии только как о чем-то заранее предусмотренном. Неважно, какая случалась катастрофа - будь то бомбардировка гражданских объектов, по­ражение на острове Сайпан или неудачная оборона Филиппин17, японскому народу сообщалось, что все предвидели и поэтому нет оснований для беспокойства. Радио разносило это сообщение по всей стране, явно рассчитывая на сохранение спокойствия в на­роде при получении им известия о том, что он все еще живет в хорошо знакомом ему мире. «Американская оккупация Кыски18 делает Японию достижимой для американских бомбардировщи­ков. Но мы знали о такой возможности и сделали необходимые приготовления». «Враг несомненно нападет на нас, комбинируя сухопутные, морские и воздушные операции, но мы приняли это в расчет в наших планах». Военнопленные, даже те из них, кто ожидал скорого поражения Японии в безнадежной войне, были уверены, что бомбежки не ослабят японцев на внутреннем фрон­те, «потому что их предостерегли». Когда американцы начали бомбежку японских городов, вице-президент Японской ассоци­ации авиастроителей в выступлении по радио сказал: «Вражеские самолеты в конечном счете появились непосредственно над на­шими головами. Однако мы, т. е. те, кто занят в авиастроении и всегда ожидал, что это случится, были полностью готовы к реше­нию этой задачи. Поэтому нет оснований для беспокойства». Только допуская, что обо всем знали заранее, что все было пол­ностью учтено, японцы могли пойти на столь нужные им заявле­ния, что все активно управлялось только волей их одних; никто не провел их ни в чем. «Не следует думать, что при нападении врага мы были пассивны, нет, мы активно заманивали его к нам». «Враг, если хочешь, приходи. Мы не скажем: «в конце концов, случилось то, что должно было случиться», а скорее заявим: «слу­чилось то, что мы ожидали. Мы довольны, что это произошло»». Министр военно-морского флота сослался в парламенте на мысль великого воина 70-х годов XIX в. Такамори Сайго19. «Существу­ют шансы двух родов: те, которые мы случайно находим, и те, которые мы создаем сами. Во времена больших осложнений нуж­но не упустить возможности для создания своего шанса». И, как передавало японское радио, генерал Ямасито20 после вступления американских войск в Манилу21, «широко улыбаясь, заявил, что теперь враг у нас за пазухой...». «Быстрое падение Манилы, слу­чившееся вскоре после высадки врага в заливе Лингаен22, стало возможным только благодаря тактике генерала Ямасито и в со­ответствии с его планами. Теперь операции генерала Ямасито по­стоянно приносят успехи». Иными словами, ничто так не приво­дит к успеху, как поражение23.

Америка пошла так же далеко в противоположном направле­нии, как и японцы — в своем. Мы ввязались в войну, потому что ее нам навязали. На нас напали, поэтому враг берегись. Желая успокоить рядовых американцев, ни один человек не сказал о Пёрл-Харборе или Батаане24: «Все это было нами полностью уч­тено в наших планах». Вместо этого наши чиновники говорили: «Враг напросился на это. Мы покажем ему, на что способны». Американцы связывают всю свою жизнь с постоянно бросающим им вызов миром и готовятся принять его. Японский стиль успо­коения населения основан скорее на заранее спланированном и запрограммированном образе жизни, в котором самая страшная угроза исходит от непредвиденного.

О японской жизни свидетельствовала и другая постоянная тема поведения японцев на войне. Японцы беспрестанно тверди­ли о том, что «глаза всего мира устремлены на них». Поэтому им следует в полной мере показать миру Дух Японии. Американцы высадились на Гвадалканале24, и в приказах японским войскам указывалось, что отныне за ними наблюдает непосредственно «весь мир» и поэтому они должны показать ему, каковы они. Японские моряки были предупреждены, что при торпедировании их корабля и получении приказа оставить его им следует посадить команду в спасательные шлюпки, иначе «весь мир будет смеять­ся над вами. Американцы снимут фильмы о вас и покажут их в Нью-Йорке». Важно было зарекомендовать себя миру. И их за­бота об этом имела также глубокие корни в японской культуре.

Самый известный вопрос о японских ценностях относился к Его Императорскому Величеству, Императору Японии. Какова власть Императора над его подданными? Некоторые авторитет­ные американские ученые указывали, что в течение всех семи веков японского феодализма Император был номинальным гла­вой японского государства. Непосредственными же объектами верности каждого человека в Японии были его владетельный князь — даймё25 и стоявший над ним верховный главнокоманду­ющий — сёгун26. О феодальной верности Императору не было и речи. Вместе со своим двором, чьи церемонии и жизнь строго ре­гулировались указами сёгуна, он был отделен и изолирован ото всех. Даже проявление крупным феодальным князем почтения Императору считалось изменой сёгуну, а для народа Японии Им­ператора как бы и вовсе не существовало. Японию можно понять только по ее собственной истории, настаивали эти американские аналитики. Как удалось Императору, чья фигура вдруг всплыла из тьмы истории в памяти живших в XIX в. японцев, занять ме­сто поистине сплачивающего центра в такой консервативной стране, как Япония? По словам аналитиков, японские публици­сты, то и дело твердившие о вечной власти Императора над сво­ими подданными, не приводят никаких доказательств этого, а их настойчивость служит лишним подтверждением слабости их позиции. Поэтому было бы неразумно, если бы во время войны американская политика в отношении японского Императора от­личалась излишней деликатностью. Скорее, существуют все ос­нования для самых энергичных нападок на эту лишь недавно со­стряпанную в Японии концепцию сурового фюрера. Она стала подлинной душой современного националистического синтоиз­ма, и, если бы нам удалось разоблачить ее и бросить вызов свя­тости Императора, рухнула бы вся идеологическая структура вра­жеской Японии.

Многие думающие американцы, хорошо знакомые с Японией и читавшие сообщения с линии фронта, а также перепечатки из японских информационных источников, придерживались иного мнения. Те, кто жил прежде в Японии, прекрасно знали, что нич­то не вызывает такого чувства горечи и так не задевает мораль­ный дух японцев, как любое унижающее их Императора слово или откровенные нападки на него. Они сомневались в том, что своими нападками на Императора мы сумеем изобличить в гла­зах японцев милитаризм. Они знали, как в Японии высоко чти­ли Императора и в те годы после Первой мировой войны, когда слово «дэ-моку-ра-си» стало великим лозунгом для страны, а ми­литаризм настолько дискредитировал себя, что военные перед выходом из дома на токийские улицы переодевались из осторож­ности в штатское. Эти старые японские резиденты настаивали, что почитание японцами своего Императора нельзя сравнивать с преклонением типа «Хайль Гитлер», служившим барометром удач нацистской партии и связанным со всеми пороками фаши­стской программы в Германии.

Это мнение, несомненно, подтверждали и показания япон­ских военнопленных. В отличие от западных солдат, этих плен­ных не инструктировали, о чем им можно говорить и о чем надо молчать, и их ответы на все вопросы отличались крайней непо­средственностью. Отсутствие инструктажа такого рода объясня­лось, конечно, японской политической установкой «не сдаваться в плен». Она не изменилась до последних месяцев войны, и даже позднее от нее удалось избавиться только в некоторых ар­миях или локальных военных подразделениях. Показания воен­нопленных заслуживали внимания, поскольку представляли со­бой общий срез мнений японской армии. Они были не из числа тех воинов, чей низкий моральный уровень стал причиной их сдачи в плен и которых из-за этого можно было считать нетипич­ными. Почти все они оказались неспособны сопротивляться из-за ранения или бессознательного состояния.

Проявившие большую выдержку японские военнопленные приписывали свой крайний милитаризм Императору и тому, что «выполняли его волю», «доверились ему», «были готовы умереть по приказу Императора». «Император послал народ на войну, и мой долг— повиноваться его воле». Но пленные, отрицательно относившиеся к этой войне и к планам будущих японских завое­ваний, также постоянно связывали свои миролюбивые убеждения с Императором. Он воплощал чаяния всех. Уставшие от войны говорили о нем как о «Его миролюбивом Величестве», они на­стойчиво повторяли, что он «всегда был либералом и противни­ком войны». «Он был обманут Тодзио27». «Во время Маньчжурского инцидента28 он показал себя противником военных». «Вой­на началась без ведома или разрешения Императора. Император не любит войну и поэтому не позволил бы, чтобы его народ был втянут в нее. Император не знает, как плохо обращаются с его солдатами». Эти заявления совсем не похожи на показания не­мецких военнопленных, которые, хотя и сетовали на то, что ге­нералы и верховное командование Гитлера предали его, тем не менее приписывали начало войны и подготовку к ней Гитлеру как главному ее вдохновителю. Японские же военнопленные совер­шенно определенно продемонстрировали, что почитание Импе­раторского дома они отделяли от милитаризма и агрессивной военной политики.

Но Император для них был неотделим от Японии. «Япония без Императора — это не Япония». «Невозможно представить Япо­нию без Императора». «Японский Император — символ японско­го народа, центр его религиозной жизни. Он — выше религии». Его не признают виновным в поражении, если Япония проигра­ет войну. «Народ не считал Императора ответственным за вой­ну». «За поражение ответственны кабинет министров и военные министры, а не Император». «Даже если Япония проиграет вой­ну, десять из десяти японцев все равно будут почитать Импера­тора».

Это единодушное признание Императора выше всякой крити­ки казалось фальшью американцам, привыкшим не освобождать никого от своего испытующего взора и критики. Но, несомнен­но, даже в дни поражения это был голос Японии. Прошедшие через множество допросов пленные подтвердили это, вынеся как свой вердикт признание излишним записывать на каждом опросном листе: «Отказывается свидетельствовать против Им­ператора»; все отказывались, даже те, кто сотрудничал с союз­ническими войсками, кто вещал у нас на японскую армию. Из всех полученных от военнопленных ответов только три были хотя и умеренно, но антиимператорскими, и лишь в одном слу­чае дело дошло до таких слов, как: «Было бы ошибкой оставлять Императора на троне». Второй военнопленный заявил, что Им­ператор «слабоумный человек, не более чем марионетка». А тре­тий не пошел дальше предположения, что Император может от­казаться от трона в пользу своего сына и что, если бы монархия была уничтожена, молодые японские женщины могли бы наде­яться на обретение свободы — предмета их зависти к американ­кам.

Поэтому японские командиры играли на почти единодушном преклонении японцев перед Императором, когда раздавали в от­рядах сигареты «от имени Императора» или приказывали им в день рождения Императора трижды поклониться на восток и прокричать «банзай», когда вместе со своими солдатами они рас­певали по утрам и вечерам, «даже если часть подвергалась днем и ночью бомбардировкам», «священные слова», с которыми Им­ператор обратился к вооруженным силам в своем «Рескрипте сол­датам и матросам»29, в то время как «звуки пенья эхом отзывались в лесу». Милитаристы при любом возможном случае взывали к верности Императору. Они призывали своих солдат «выполнить желания Его Императорского Величества», «рассеять все трево­ги вашего Императора», «выказать свое уважение Его Император­скому Благоволению», «умереть за Императора». Но эта покор­ность воле могла быть обоюдоострым оружием. Как заявляли многие военнопленные, японцы, «если прикажет Император, бу­дут решительно бороться, даже не имея ничего, кроме бамбуко­вых копий. Но, если бы он отдал приказ, они также быстро пре­кратили бы сопротивление»; «Япония завтра бы сдалась, если бы Император издал указ»; «Даже в Маньчжурии Квантунская ар­мия30» — наиболее воинственная и шовинистически настроен­ная — «капитулировала бы»; «только его слова могут заставить японский народ признать поражение и примириться с идеей жить ради возрождения».

Эта безусловная и безграничная преданность Императору за­метно выделялась на фоне критического отношения ко всем дру­гим персонам и группам. В японских газетах и журналах, как и в показаниях военнопленных, резко критиковались правительство и военное руководство. Военнопленные откровенно осуждали своих командиров, особенно тех, кто не хотел делить со своими солдатами опасности и тяготы войны. Наиболее резкой критике подвергались те, кто эвакуировался самолетом и оставлял части без командира вести борьбу до конца. Обычно пленные хвалили одних офицеров и горько сетовали на других; не было и следа нежелания отличить добро от зла в японских делах. Даже газеты и журналы Японии критиковали «правительство». Они требова­ли более энергичного руководства, большей координации усилий и отмечали, что не получают от правительства необходимой под­держки. Они даже критиковали ограничение свободы слова. Хо­рошим примером такой критики служит опубликованный в июле 1944 г. одной токийской газетой отчет о собрании группы изда­телей, бывших членов парламента и руководителей тоталитарист­ской партии Японии — Ассоциации помощи трону31. Один из выступавших сказал: «Думаю, есть различные пути пробуждения японского народа, но самый важный из них — это свобода слова. В течение нескольких последних лет люди не могли откровенно говорить то, что они думали. Они боялись, что могут понести ответственность за разговоры на определенные темы. Из-за нере­шительности людей и их стремления внешне отгородиться обще­ственное сознание стало совсем робким. Так мы никогда не смо­жем пробудить в полную меру дух народа». Другой выступавший продолжил эту же тему: «Я почти каждый вечер беседовал с из­бирателями и спрашивал их о многом. Но все боялись говорить. Свобода слова отрицалась ими. Это, конечно, не подходящий способ для пробуждения у них воли к борьбе. Они настолько стро­го ограничены рамками так называемого Особого уголовного за­кона военного времени32 и Закона о национальной безопаснос­ти33, что стали робкими, как в феодальные времена. Поэтому боевой дух, который мы могли бы пробудить в них, остается се­годня неразвитым».

Таким образом, даже во время войны японцы критиковали правительство, верховное командование и своих непосредствен­ных руководителей. Они, безусловно, признавали все иерархичес­кие добродетели. Но Император стоял над ними. Как же это мог­ло случиться, если его первенство — феномен совсем недавнего времени? Какие причуды японского характера позволили ему получить эту священную позицию? Правы ли были военноплен­ные, когда заявляли, что японский народ самоотверженно сра­жался бы «бамбуковыми копьями» так долго, как ему прикажет Император, что он смиренно перенес бы поражение и капитуля­цию, если бы на то была его воля? Предназначалась ли эта бес­смыслица для введения нас в заблуждение? Или, может быть, это была правда?

Все эти важные вопросы о поведении японцев на войне, на­чиная с их антиматериалистических пристрастий и кончая отно­шением к Императору, имели отношение как к самой Японии, так и к ее боевым фронтам. Были и другие ценности, более не­посредственно связанные с самой японской армией. Одна из них имела отношение к уровню возможных затрат (expendability). Японское радио, описав с поразительным недоверием награжде­ние адмирала Дж.С. Маккейна, командующего отрядом особого назначения на Формозе, орденом военно-морского флота США, точно передало контраст между японским и американским отно­шением к этой проблеме.

«Официальным поводом для награждения командующего Дж.С. Маккейна послужило не то, что он сумел обратить япон­цев в бегство, хотя мы не видим причины, почему бы не посту­пить так после того, о чем было заявлено в коммюнике Нимица34... Так вот, поводом для награждения адмирала Маккейна послужило успешное спасение им и благополучное эскортирова­ние на их базу двух американских военных кораблей, получивших повреждение. В этой небольшой информации важно то, что она не вымысел, а правда... Мы не сомневаемся в правдивости сооб­щения о спасении адмиралом Маккейном двух кораблей, но хо­тим обратить ваше внимание на странный факт - за спасение поврежденных кораблей в Соединенных Штатах удостаиваются награды».

Американцев глубоко волнуют любое спасение, любая помощь оказавшимся в беде. Доблестным чаще всего называют у нас по­ступок героя, спасшего «пострадавшего». Японское представле­ние о доблести не признает такого спасения. Даже спасательные средства, установленные на наших Б-29 и истребителях, вызыва­ли у них ропот — «трусость». Пресса и радио то и дело возвраща­лись к этой теме. Добродетелью считался только риск на грани жизни и смерти, меры предосторожности презирались. Эта уста­новка нашла свое отражение и в отношении японцев к раненым и заболевшим малярией. Такие солдаты считались «испорченным товаром», и предоставляемая им медицинская помощь не отве­чала требованиям разумной эффективности вооруженных сил. Со временем различные трудности со снабжением усугубили отсут­ствие медицинской помощи, но и это еще не все. Японское пре­зрение к материальному сыграло свою роль: японских солдат при­учили считать, что сама смерть — это торжество духа, а наш вариант заботы о больных был в их глазах помехой для героизма, подобно средствам безопасности в бомбардировщиках. У япон­цев и в невоенной жизни нет привычки так полагаться на услуги врачей и хирургов, как у американцев. Забота о милосердии к по­страдавшим более чем другие меры социальной помощи, чрезвы­чайно развита в Соединенных Штатах, что не раз отмечалось по­сещавшими нас в мирное время визитерами из европейских стран. Но это, конечно, чуждо японцам. Японская армия не рас­полагала хорошо подготовленными спасательными командами для переноса раненых под огнем и оказания им первой помощи, у нее не было медицинской системы фронтовых линий, прифрон­товых и расположенных далеко от линии фронта военных госпи­талей. Ничтожным было и внимание к обеспечению армии лекар­ственными препаратами. В некоторых чрезвычайных случаях госпитализированных просто убивали. Японцам, особенно на Новой Гвинее и на Филиппинах, зачастую приходилось отступать с позиции, где был госпиталь. В те дни не существовало установ­ленного порядка эвакуации больных и раненых при еще возмож­ных для этого условиях; предпринималось что-то только тогда, когда действительно было «запланированное отступление» бата­льона или «враг занимал территорию». В таких случаях старший военврач перед тем, как покинуть госпиталь, часто расстреливал лежавших в нем больных солдат или они совершали самоубийство при помощи ручных гранат.

Если такое отношение к больным как к «испорченному то­вару» было характерно для японцев при лечении своих соотече­ственников, то при лечении военнопленных-американцев оно занимало столь же значительное место. По нашим представле­ниям, японцы виновны в жестоком обращении как со своими согражданами, так и со своими пленными. Бывший главный во­енврач на Филиппинах полковник Гарольд У. Глэттли после трехгодичного пребывания в качестве военнопленного в лагере для интернированных лиц на Формозе заявил, что «за американ­скими пленными осуществлялся более тщательный медицинский уход, чем за японскими солдатами. Военврачи союзнических сил в лагерях для военнопленных могли лечить своих товарищей, в то время как у японцев не было никаких врачей. Сначала капрал, а позднее сержант составляли весь медицинский персонал для солдат». Пленный видел японского военврача только раз или два в году35.

Другой крайностью, на которую японцев могла толкнуть их концепция возможных потерь, была установка «не сдаваться в плен». Любая западная армия, предприняв все возможное и не имея шансов на победу, сдается врагу. Ее солдаты все равно счи­тают себя честными воинами - по международным соглашени­ям, их фамилии будут названы в посланных на их родину спис­ках, так что их семьи узнают, что они живы. Они не опозорены ни как солдаты, ни как граждане, ни как члены своих семей. Но японцы такого рода ситуацию определяли иначе. Честь застав­ляла их бороться до смерти. В безнадежном положении япон­ский солдат должен был последней ручной гранатой покончить с собой или идти вместе с другими без оружия в самоубийственную атаку на врага. Но в плен сдаваться нельзя. Даже если сол­дат оказался в плену, потому что был ранен или находился в бес­сознательном состоянии, ему «нельзя было снова показаться в Японии»: он был опозорен, он был «мертв» для своей прежней жизни.

Конечно, существовали армейские приказы, преследовавшие цель достижения такого эффекта, но, очевидно, не было ника­кой необходимости в особом официальном утверждении этой установки на фронте. Армия настолько жила по этому правилу, что во время кампании в Северной Бирме36 число сдавшихся в плен и погибших составляло 142 и 17 166 человек соответствен­но. То есть соотношение было равно 1 к 120. И из 142 оказавших­ся в лагерях для военнопленных все, за исключением небольшой группы, в момент пленения были ранеными или находились в бессознательном состоянии; только очень небольшое число «сдалось в плен» по одиночке или в группах из двух-трех чело­век. В армиях западных стран едва ли не общепризнанно, что войска не могут понести потери убитыми от четверти до трети своего состава и не сдаться в плен; что соотношение сдавшихся в плен и погибших обычно составляет приблизительно 4 к 1. Но в Холландии37, когда впервые довольно значительное число японских солдат сдалось в плен, это соотношение было равно 1 к 5, что представляло огромный прогресс по сравнению с 1 к 120 в Северной Бирме.

Поэтому оказавшиеся военнопленными американцы были для японцев опозорены самим фактом их сдачи в плен. Они были «испорченным товаром» даже в том случае, когда раны или заболевания малярией или дизентерией позволяли исключить их из категории «полноценных людей». Многие американцы рас­сказывали, как опасен был смех в лагерях военнопленных и как он раздражал их охранников. По мнению японцев, они вели себя низко, и их было жаль, потому что они не знали об этом. Многие из приказаний, которым подчинялись американские военноплен­ные, совпадали также с тем, что японские офицеры требовали от японских охранников; общими для них были обязательные мар­шировки и закрытые переезды. Американцы рассказывают так­же, как часовые строго требовали от заключенных сохранения в тайне фактов нарушения ими правил; большим преступлени­ем считалось откровенное нарушение. Если военнопленные ра­ботали на дорогах или строительстве сооружений за пределами лагеря, иногда не срабатывало правило, запрещавшее приносить с собой в лагерь еду, — особенно часто это случалось тогда, ког­да появлялись фрукты и овощи. Если это обнаруживали, то счи­тали ужасным проступком, насмешкой американцев над влас­тью часового. Откровенный вызов власти, даже если это было простое проявление «дерзости», жестоко карался. И в граждан­ской жизни японцы очень сурово относятся к дерзкому поведе­нию человека, а в армейской практике его строго наказывали. Но нет оправдания зверствам и бессмысленным жестокостям в лагерях для военнопленных ради того, чтобы отделить их от по­ступков, являвшихся следствием культурных обыкновений.

Стыд из-за пленения особенно усугубляется на ранних этапах войны настоящей убежденностью японцев в том, что враг пыта­ет и убивает всех военнопленных. Молва о танках, раздавивших тела сдавшихся в плен на Гвадалканале38, быстро разнеслась повсеместно. К некоторым из пытавшихся сдаться в плен японцам в наших войсках относились настолько подозрительно, что из предосторожности убивали их, эти подозрения нередко оправдывались. Японец, которому не оставалось ничего, кроме смерти, нередко гордился тем, что, умирая, может прихватить с собой врага; он мог сделать это и после того, как его взяли в плен. Как выразился один из таких японцев, приняв решение «сгореть на алтаре победы, было позорно умереть, не совершив героическо­го поступка». Такие возможности наша армия предоставила их гвардии и сокращала количество сдавшихся в плен.

Стыд плена глубоко тревожил сознание японцев. Они при­нимали как само собой разумеющееся поведение, чуждое на­шим обычным представлениям о войне. А наши представления были точно так же чужды им. Крайне уничижительно говори­ли они об американских военнопленных, просивших сообщить их имена своему правительству для извещения родственников о том, что они живы. По крайней мере, рядовые японцы не ожидали сдачи в плен американских войск в Батаане39, пред­полагая, что они будут бороться до конца, как это принято у японцев. И они не понимали, что американцы не стыдились быть военнопленными.

Среди различий в поведении западных и японских солдат са­мым мелодраматичным было сотрудничество последних на по­ложении военнопленных с союзническими войсками. Они не знали правил жизни, которыми должны были руководствовать­ся в этом новом для себя положении; они потеряли честь, и их жизнь как японцев окончилась. Только в последние месяцы вой­ны немногие из них считали возможным для себя возвращение домой независимо от того, как она закончится. Некоторые про­сили убить их, «но если ваши обычаи не разрешают это, я буду образцовым узником». Они вели себя лучше, чем образцовые уз­ники. Старые армейские волки и крайние националисты указы­вали нам местонахождения складов боеприпасов, аккуратно объясняли диспозицию японских сил, готовили пропагандист­ские материалы для нас и летали с нашими летчиками-бомбар­дировщиками, наводя их на военные цели. Это выглядело так, будто они открыли новую страницу: написанное на ней проти­воположно написанному на предыдущей странице, но строчки читались ими с прежней почтительностью.

Конечно, так вели себя не все военнопленные. Некоторые из них оставались непримиримыми. Но, во всяком случае, прежде чем описанное выше поведение стало возможным, нужно было создать благоприятные для этого условия. Американские армей­ские начальники, что весьма понятно, нерешительно принима­ли японскую помощь за чистую монету, и были лагеря, где даже и не пытались воспользоваться возможными услугами японцев. Однако в тех лагерях, где это имело место, от первоначальной подозрительности пришлось избавляться и все больше и больше полагаться на преданность японских пленных.

Американцы не ожидали от военнопленных такого крутого по­ворота. Он не соответствовал нашему кодексу чести. Но японцы повели себя так, будто, отдав все силы, что у них были, одной линии поведения и не преуспев в этом, они, как ни в чем не бы­вало, перешли на противоположную. Был ли это тот стиль пове­дения, на который мы можем рассчитывать в послевоенное вре­мя, или это было поведение, типичное для отдельных пленных. Как и другие особенности японского поведения, с которыми мы столкнулись во время войны, эта черта ставила перед нами воп­росы об обусловившем в целом поведение японцев образе жиз­ни, о том, как функционировали их институты, и об усвоенных ими ментальных и поведенческих обыкновениях.

III


Дата добавления: 2015-09-10; просмотров: 2 | Нарушение авторских прав

Реформы Мэйдзи | Должник веков и мира | Оплата одной десятитысячной | Очищение своего имени | Круг человеческих чувств | Дилемма добродетели | Самодисциплина | Ребенок учится | Япония после капитуляции | Глоссарий |


lektsii.net - Лекции.Нет - 2014-2021 год. (0.014 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав